Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 92

в пятом часу, топила печь, ворочала ухватами да чугунками, готовя еду, парево для овец, а потом – это было ещё при совхозе – бежала на ферму. Рухнул совхоз, хлопоты на ферме отошли – времени на домашний обиход вроде бы прибавилось. Да ведь не стало совхозного молока – пришлось заводить корову. А коли корова – изволь наготовить на зиму сено. Кому этим заниматься? Тятя инвалид, бабушка старая и слабая, дочка ещё мала. Понятно дело – ей, Стеше.

Косьба была всегда в радость Степаниде. Это началось ещё с детства, когда вся деревня высыпала на луг. Синее небо, белые платки под стать облачкам, гомон и смех жёнок, звон точильных брусков, вжиканье кос, писк птенцов, коих понудили раньше срока встать на крыло, ржание и фырканье коней, дух конской упряжи и подвяленного сена, крики мальчишек, что возили на дровнях сено к зародам… – вся эта пестрота красок, звуков и запахов создавала стойкое ощущение праздника.

Вот с этой памятью Стеша и шла на пожню, чая опять испытать былую радость. Бралась за покос в охотку. Но, оказывается, в одиночку праздники не вяжутся. Начинало тянуть сухожилия, ныли плечи и поясница, пот слепил глаза. Наваливалась усталость. И косовица оборачивалась не праздником, а рутинной повседневностью, едва ли не докукой. Одно поддерживало Стешу – долг перед семьёй, а ещё тихая и грустная память о Басёне – это ведь для её внучки, тоже Басёны, она готовила зимовку.

Тятя, видя, какой изнурённой возвращается дочка с пожни, маялся. С одной рукой, хоть и правой, какой он косец! Взмахнёшь косой, а культя срывается с косовища, словно это крыло птенца-подлётыша. Да и выворотить надо плечо, отчего носок косы то и дело залипает, втыкается в землю. Смех и грех.

И всё же тятя изловчился. Что значит – умелец! На косовище приспособил жёсткую зимнюю рукавицу с кожаными раструбами, привязав её сыромятными ремнями. Вставит культю в это гнездо, петлю-сбрую через плечо – и пошёл махать, как бывало в молодости. Силы, конечно, поубавилось, да и сноровка не та. Но ведь вдвоём-то дело пошло быстрее. А уж ворошили сено и ставили бабки всем семейным миром. То-то гомону и смеху было, как в былые светлые времена!

Тот сенокос ободрил бабушку. Она снова запохаживала, вставала к печи, даже доила. Ну, казалось, худшее позади – теперь Марии Никитичне сносу не будет. Да минуло лето, потекли-запузырили дожди – и снова бабушка сгасла. Теперь, похоже, уже насовсем. Даже голос потускнел, до того ослабла. Говорила мало – со святыми да праведниками всё вела разговоры, иконы которых незаметно обстали весь угол за её загородкой.

В Опалёве снова открылся храм. Оттуда наведывалась к Марии Никитичне Фаина Хмельнова, её бывшая ученица, в совхозе учётчица, а теперь – тоже пенсионерка. Она-то и приносила на выбор иконы, духовные книги, которые в свою очередь привозил из райцентра священник – его звали отец Онцифор. Через Фаину бабушка передавала деньги на требы и поминальные записки. А в конце лета запросила, чтобы батюшка приехал к ней сам: надо ей исповедоваться и причаститься. Лучше бы, будь на то Господня воля, до Успения Богородицы. «Хочу, чтобы Царица Небесная взяла меня с собой» – такое желание бабушки передала Стеше Фаина и, скорбно поджав бледные губы, добавила: «Совсем плоха наша учительница».

Отец Онцифор, наслышанный о Марии Никитичне, уважил её просьбу: он приехал 26 августа, велев остановить катер, не доезжая до Опалёва, под их деревней. Его приход поразил Стешу. Никогда прежде она не видела так близко человека духовного звания. Разве только в кино. Но там служителей церкви – попов да дьячков – как правило, представляли какими-то жалкими, неопрятными, неряшливыми, чаще старыми. Этот священник оказался не стар, хотя в чёрной бороде его вились серебряные нити. Среднего роста, широкоплечий, лицом простой, зато у него были выразительные глаза – синие, немигающие и широко распахнутые. Он прошёл в избу, скинул дождевик, оставшись в подряснике, разулся у порога, сменив сапоги на штиблеты, и спросил, куда идти…

Всё в этот день было необычно – священник в доме, его удивительные глаза, слово «таинство» и само действо, к которому он готовился. Всё это привело Стешу в смятение, даже обнесло. Тревога за бабушку мешалась с любопытством, и случилось так, что она ослушалась. Священник затворил за собой дверь, дав понять, что сюда на время нельзя. И будь в избе отец или Настёна, Стеша, скорее всего, не посмела бы сделать это. Но тятя с дочкой в эту пору были в школе, которую готовили к 1 сентября. И она, не в силах противиться своему любопытству, проскользнула в горницу через другую дверь и затаилась за шкафом, который отделял бабушкину выгородку. Стояла, сжавшись и не дыша, но едва заслышала первые тихие слова, страшно покраснела, почувствовав, что делает что-то недопустимое. Повернуться и выскользнуть прочь не хватило духу: вдруг заскрипят половицы или дверь. Это ведь стыда не оберёшься. А дальше была уже и не в силах, вся обратившись в слух.

И что же вдруг открылось в бабушкиной исповеди? Что она – дочь священника – вот что! Храм большевики разорили. Большое семейство увезли. А её спас сторож. Детей у них с женой не было, вот они и пригрели девятилетнюю сиротину, записав на своё имя. Она молитвенница была, первая батюшкина помощница и певчая. Но с тех пор пришлось таиться. В шестнадцать лет поступила в народное училище, стала учительницей. Учила по новым учебникам.

– Грешна, Господи! – тяжело дыша, шептала бабушка.

Шли годы. Один инженер, порядочный человек, позвал замуж. Она призналась, что из духовного звания, – тот и отступил, испугавшись за карьеру. Потом повстречала красного командира. Тому ничего не стала говорить. Боялась тоже потерять, уж больно любила, и слукавила.

– Грешна, Господи!

Дальше приграничная станция, рождение дочки. И снова – покаяние.

– Грешна, Господи, не окрестила дитя, оттого, чую, и погибла она. А мальчонка, которого подобрала, был с крестиком…

Вот потому уже в конце исповеди бабушка попросила священника окрестить внучку и её чадо.

– Иначе не будет мне покою на том свете, – устало выдохнула она.

Крепко задумалась после этого Стеша. Задумалась больше не о том, как же была напугана в детстве бабушка, что ничем не выдала впоследствии своего происхождения. А о том, какая же у неё оказалась воля, что она ни словом ни полсловом не обмолвилась, кто же она была на самом деле. Десятки лет прожила с тайной, утаив её даже от близких. Даже сыну своему наречённому не открылась.