Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 79

Она вздохнула:

– Можно, конечно, госпитализировать. У нас очень хорошее отделение. За ним будут ухаживать, искусственно кормить, но в сознание он уже не придет. А дома, среди родных, близких… Оно в любом случае лучше будет. Все необходимые лекарства, чтобы состояние облегчить, я выпишу. В общем, решайте.

После ухода врача Аленка легла рядом с отцом, прижалась, обняв сухонькие стариковские плечи. Она держала отца за руку, как маленького, и беззвучно плакала. Серега, присев рядом, взял его за запястье: пульс еле прощупывался. Он в панике заметался по комнате. Что же делать, господи?! Чем помочь?.. И вдруг его осенило! Ну конечно же! Тесть не раз ему рассказывал, как чудом выкарабкался после тяжелейшего ранения. Считай, с того света вернулся. А все почему? Да потому, что жить хотел! К Нюре своей ненаглядной рвался. Значит, нужно, чтобы старик снова, как тогда, захотел жить! Только бы докричаться до него, только бы суметь разбудить в душе самые яркие, самые дорогие сердцу воспоминания. Но как?!

Сергей в смятении беспомощно оглядывался вокруг. Взгляд его случайно упал на гармошку, давно без дела пылившуюся под столом. А может?..

Он схватил инструмент:

– Сейчас, батя… Сейчас…

Накинув ремень на плечо, судорожно вспоминая полузабытое, бегло прошелся пальцами по кнопкам. Раз. Другой. Наконец, нащупав мелодию, замер, как бы собираясь с духом, и рванул меха. Он играл марш «Прощание славянки». Играл самозабвенно. Со сдержанной, нарастающей силой. Отбивая ногой ритм строевого шага.

– Полк! Смирно! – во весь голос, растягивая слова, как, бывало, командир части на армейском праздничном разводе, прокричал Сергей. – К торжественному маршу! Поротно! На одного линейного дистанции! Первая рота – прямо! Остальные – напра-во! Равнение направо, шагом – марш!

Аленка сидела рядом с отцом, уткнувшись в ладони. Плечи ее ходили ходуном.

Серега кричал срывающимся голосом, не сводя с тестя глаз, не смахивая бегущих по лицу слез.

* * *

Старик сразу узнал этот плац, вымощенный серой брусчаткой.

Берлин взят!.. Их поредевший, измотанный боями полк разместился на отдых в старых немецких казармах. В майском воздухе разливается запах цветущих лип и акаций. Развалины домов еще дымятся, и чад пожарища смешивается с нежными, пьянящими цветочными ароматами. Запах Победы! Старик почувствовал его вновь.

Полк выстроился на плацу. На них все та же пыльная, пропахшая порохом и гарью полевая форма, в которой они еще вчера штурмовали город. Перед строем – командир полка:

– Товарищи солдаты, сержанты и старшины! Товарищи офицеры! Поздравляю вас со взятием Берлина! Ура-а!..

– Ура-а! – подхватывает полк.

И в тот же миг это ликующее многоголосье сливается с торжественными, пробирающими до слез звуками марша: полковой оркестр грянул «Прощание славянки».

* * *

Старик открыл глаза. Взгляд его был совершенно ясным и осознанным.

– Ты чего?

– Батя!..

Серега и раньше относился к тестю с симпатией, но особо родственных чувств к нему не испытывал, так как виделись они редко. А за эти дни всем сердцем прикипел.

Старик был в сознании еще два дня. Он снова улыбался и даже посмеивался, слушая в который раз рассказ зятя о том, как тот, испугавшись, отчаянно пытался реанимировать его. Он даже поесть не отказался. После первого инсульта ему трудно было глотать, теперь же он с удовольствием ел йогурт, которым Алена кормила его с ложечки.

– Как вкусно! – удивлялся привыкший к простой пище старик.

Можно было подумать, что он пошел на поправку, но во взгляде, да и во всем его облике чувствовалось что-то отстраненное – как будто он уже и не здесь, не с ними. «Понимает ли он, что умирает?» – спрашивал себя Сергей, впервые вот так вплотную столкнувшийся со смертью, вернее, с ее грозным, неотвратимым приближением.

Отношение тестя к неминуемому концу его изумляло. Тот не жаловался, не изматывал капризами, как это часто бывает с тяжелобольными. Не спрашивал, что с ним, не задавал неудобных вопросов, которые вынуждали бы родных прятать глаза и бодро врать, что все, дескать, хорошо и он скоро поправится. Ничто не выдавало в нем страха перед неизбежным.

И ведь невозмутимость старика не была показной, вымученной – для того, чтобы детей не расстраивать, внуков не испугать. Нет! Он на самом деле был удивительно спокоен. Даже умиротворен. И это никак не укладывалось в голове зятя.

Серега только в житиях святых читал о таком. Так то ж святые! А ведь старик и верующим вроде не был – во всяком случае, никогда об этом не заговаривал. Правда, жена как-то обмолвилась, что отец крещеный.

В ночь на воскресенье старик снова впал в забытье и в сознание уже не приходил. В бреду повторял:

– Гуси летят… Гуси…

На рассвете, когда сквозь неплотно задернутые занавески в комнату проникли первые солнечные лучи, он задышал часто-часто и через несколько минут, глубоко вздохнув в последний раз, испустил дух…

* * *

Старик стоял за околицей, на краю заброшенного колхозного поля. Стоял с непокрытой головой, легкий ветер теребил седой чуб. Снег уже сошел, лишь местами белели небольшие редкие его островки. Кое-где сквозь прошлогоднюю жухлую траву пробивалась первая зелень. Старик вдохнул полной грудью бодрящий утренний воздух – еще морозный, но уже напитанный еле уловимым дыханием весны. И вдруг услышал протяжное: «Кгаа-кгаа…»

Он поднял голову – по небу пролетал гусиный клин. Гуменники! Старик улыбнулся. Пора… Оглянулся последний раз на деревню, оправил гимнастерку и уверенно зашагал по полю – вслед за гусиным клином[5]. Он шагал, а в утренней тишине над землей торжественно плыл праздничный пасхальный благовест, перекликающийся с тонким, чуть слышным перезвоном наград на груди солдата.

* * *

Хоронили его в родной деревне, рядом с женой, как и просил. На кладбище везли в кузове открытого грузовика. Алена сидела в изголовье, бережно придерживая голову отца. Везли по безлюдной, точно вымершей, деревенской улице.

Народу на кладбище – раз-два и обчелся. Рядом с вырытой могилой – Агнесса Ивановна в черном платочке, пообок от нее – Иван Мороз, тоже фронтовик, в пиджаке с орденами. Да пара ветхих старушек в стороне.

Хмурый водитель неторопливо вылез из кабины, откинул борт грузовика. К нему подошел Сергей. Они приняли обтянутый кумачом гроб на руки, поставили на привезенные с собой табуретки. Старушки, вытирая платочками глаза, потянулись к гробу – попрощаться. Последней подошла Агнесса.

– Спи спокойно, дорогой наш Николай Яковлевич, – негромко, склонившись над покойным, произнесла она. – Спи спокойно и не тревожься, сосед.

Она выпрямилась, оглянулась на односельчан. И вдруг, как бывало в молодости на митинге, торжественно и ясно зазвучал ее голос в