Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 78

Нищему собраться – только подпоясаться. Да и ей шириться неколи. Снова глянула на звоз. Там. Схватила в сенях вёдра, дугу коромысла на плечо, сбежала с крыльца, погромче хлопнув дверью, и уже – в проулке. А вдруг не заметит. Звякнула вёдрами, по-деловому, неспешно повернула к реке. Искоса зырк на звоз. Заметил. Замахал, дескать, милости просим. Ага, как же – так и побежала. Окликнул. Ещё раз. Вот теперь можно повернуться, остановиться. Зовёт, кличет. Рубаху клетчатую надевает. Не спеша поставила вёдра, сняла коромысло. Пошла к Фиминой огороже. Зовёт, работу оставил, дескать, сюда. К калитке. На вид Фиминых окон не пошла, отодвинула вторую снизу жердину, перегнулась, одерживая подол, и очутилась на соседской усадьбе. Чуть помешкала, оправляя платье, прошла меж гряд, слегка ворохнув картофельную уже окученную ботву, подошла к подножию звоза, потом, держась за перила, поднялась вверх. Сердце колотилось, но не от усилий, сама не ведала, почему.

– Глина у вас тут! – поднял он большой палец, словно продолжая давече прерванный разговор. Он смял заделье, чем озадачил Стешу – она ведь посмотреть хотела. Потом снова обтяпал глину, обмял со всех сторон, округлил. Получилось что? Житник. Колоб для житника, улыбнулась Стеша. Так бабушка делает, когда стряпает. Да и она, внучка. «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл…» Нет, этот колобок и не пикнет, этот чует руку.

Роман мял глину, поглядывая на Стешу. Вытянув руку, сделал из пальцев, большого да указательного, полурамку.

– Голову выше, шею, шею распрями, не сутулься. Так. И чуть повернись. Только голову. Стой на месте. Смотри поверх крыш. Будто выглядываешь кого-то в дальнем небе.

Она зыркнула на него, но подчинилась. А он уже, не говоря более ни слова, принялся вытягивать колоб, обминать, обтяпывать с боков. То ладонями, то большими пальцами, то тыльной стороной, то одними большими, то указательными.

Стеша не шевелилась, послушно устремившись в неведомую даль, будто обмерев, так бывает в глубокой задумчивости. Боковым зрением она отмечала, как вокруг колоба, что меняет форму, бьётся не иначе птица, которая будто сопротивляется ветру, и это мелькание завораживало, околдовывало и впрямь погружало в задумчивость.

– Не устала? – вывел он её из оцепенения.

Она, кажется, даже вздрогнула, вся уйдя в себя. Глянула на него оторопело-замедленно. Перевела взгляд на то, что вышло из-под его рук, и глазам не поверила. Давече она гляделась в зеркало, придирчиво оценивая себя. Там она была такая, какая есть. А тут? Черты лица были ещё невнятны, ещё размыты, не завершены. Но она чуяла – не столько видела, сколько признавала – это её черты: и крутизна лба, и надбровные дуги, и скулы, и стрелка носа, и припухлые губы, ещё не целованные – так отстранённо и подумала, словно не о себе, – и ямочка эта, и шея высокая. Вот шея, кажется, больше всего и поразила её. Художник увидел в ней, деревенской девчонке, нечто такое, чего она о себе и не ведала, не подозревала. Смятение охватило Стешу. Словно её в чём-то уличили, в чём-то грешном, стыдном, чего она бежала даже в мыслях, а тут это стыдное выставили чуть ли не на всеобщее погляденье. Но следом явилось и другое – её заворожило это открытие: как же она не знала о себе, или оттого и не знала, что гнала даже в мыслях…

Растерянность Стеши Роман понял по-своему:

– Ну, это так, заготовка, черновичок. – Дескать, не бери в голову, девушка, а для убедительности добавил, что сейчас у него нет муфельной печи, без которой что-то серьёзное лепить не имеет смысла – глина трещинами пойдёт.

Ей бы одержать его, сказать слово, кивнуть да просто повести бровью, что она оценила его работу, что она удивлена и обрадована. Увы. Не успела она глазом моргнуть, вскрикнуть, как он обеими ладонями смял, что сотворил, и бросил образ, который вновь стал куском глины, обратно в подойник. Словно голова с плахи скатилась.

Стеша побледнела, губы по-детски задрожали. Было горько и обидно. Поманили, показали и тут же отобрали. Не говоря ни слова, она развернулась, скатилась со звоза и кинулась прочь. Куда? Да домой, в свою девичью горенку. И про вёдра забыла…

2

На другой день хоронили Калисту Ивановну. Порядовая соседка умерла в районной больнице, завещав дочке «повалить возле папеньки и маменьки». Та, наняв в низовьях моторку, и привезла её домой на последний прислон.

Как всегда, переправлять за реку, где спокон веку гнездилось деревенское кладбище, пришлось отцу. Единственный мужик в деревне – ему и правильное весло в руки, даром что нет кисти левой руки. Командуй, Фёдор Иванович!

Затевали переправу спозаранку, сразу после утренней дойки, да пока рядили-ширились – то верёвки забыли, то слеги решили заменить, больно тонки показались – солнышко уже высоко поднялось. Гроб поставили посерёдке, поперёк карбаса – на борта, ближе к носу. Домовину и крест Калиста Ивановна заказала давно, они уже померкли от времени. Тятя прошёлся по тусклым доскам рубанком – и домовина зажелтела как новенькая. То-то гладила крышку Алевтина, Калистина дочка, – услужил Фёдор Иванович, что и говорить – услужил.

Когда поставили на место гроб, стали рассаживаться. Кто в сапогах – с воды, кто в галошах да мелкой обутке – с мостков. Проворные на сенокосе, в поле, теперь даже нестарые жёнки забирались в карбас неловко и нескладно.

Старухи устроились на носу. На вёсла сели Фруза Маленьгина да Катюня Гаревских, бабы средних лет, тяглые и жилистые. Мать и дочку Фёдор Иванович устроил возле себя – мать впереди, а Стеше велел сесть за спиной, чтобы на том берегу передать ей весло и она бы одерживала карбас.

– Ну вот, – вздохнул кто-то негромко, и окрестное эхо, здесь обыкновенно безучастное, тихо повторило этот вздох.

Одетые по случаю во всё тёмное, однодеревенцы слились по цвету с заветренным смоляным карбасом. Только гроб светился смолисто.

– Ну вот, – ещё раз вздохнуло эхо.

Благословясь, наконец, тронулись. В тишине звонко журчала вода. Вдали на плёсе кричали чайки.

Выглядывая из-за тятиного плеча, Стеша глядела на гроб. В нём лежала открытая небу бабушка Калиста, весной ещё живая, а теперь мёртвая. Но странное дело – о смерти Стеше не думалось. Ей до смерти ещё далеко. Позже всех здесь сидящих. А в своём роду и