Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 74

он и сам толком не понимал. Возможно, бессознательно перечил себе. Их отношения с Дашей зашли уже так далеко, что он отдавал себе отчёт – пути назад не было. И может быть, порывая с одиночеством, он и вздыхал, что теряет его. Но скорее всего, дело было не только в этом и даже не столько в этом. Какая-то тень коснулась его сознания, кольнув сердце, словно та чайка, что была подстрелена в чеховской пьесе и залетела в его собственную судьбу. Как и Даша, он на миг вспомнил сцену в тире, согласился, что всё далеко не так просто, и добавил про себя, что не только для её подруги.

Даша, почувствовав его настроение, присмирела и даже затаилась, как малая пичуга. Родюшину стало стыдно. «Ну что ты минор наводишь, – подосадовал он на себя. – Это же не в театре». Мягко приобнял её, привлёк к себе, однако вернулся всё-таки к театру, то есть на круги своя, принявшись рассказывать всякие театральные истории. Один такой эпизод случился в день приезда Родюшина, когда он проходил мимо вахты. Вахтёрша – дородная жёнка, то ли насмотрелась телека, то ли была его умнее, но учила уму-разуму свою собеседницу, потом оказалось – театральную костюмершу: «Одними подтяжками, милочка, эффекта не добьёшься. Всё должно быть в комплексе. Как говорил Чехов – "и душа, и тело, и одежда". Не хандри, не раскисай. И делай "чиз", даже если у тебя нет того сыра ни на бутерброде, ни в холодильнике!»

Представляя давнюю картинку, Родюшин разыграл участниц диалога в лицах – актёр же! – только об одном промолчал – с чего начался тот разговор. Костюмерша посетовала, что в этом году необычайно рано зажелтели берёзы. В связи с этим бабка её, ведунья, девяноста с лишком лет от роду, изрекла, что это не к добру: старые берёзы рано чахнут – помирать чохом станут старики, а если с тонких берёзок посыпалась листва – смерть будет косить молодых.

Вот после этих слов вахтёрша – бой-баба и отхватила, как говорит Костя Треплев, свой монолог.

– Я стоял за углом и давился от смеха. «Делай "чиз", даже если у тебя…» Ей бы на сцене играть, а она на вахте сидит.

Тут у Даши возник вопрос. Отсмеявшись, она спросила:

– А как ты в театр попал? Ты не рассказывал об этом…

– Как? – Он обеими пятернями привычно закинул волосы назад и приподнялся на локте. – Песня это долгая. Но если в двух словах, так… После госпиталя вышел в запас. Поехал на родину, то есть в детдом. Тёти Маши уже не было. Навестил могилу, погоревал. Куда дальше? Душа привела в монастырь. Думал, тут моё место – среди братии, коли нет родни. Но встретил одного старца, он в скиту обретался, тот и надоумил меня. Живи, говорит, в миру. Там хаос, особенно в среде людей культуры, искусства. Ступай туда, там твоё место. Я сам это чувствовал. После детдома, перед армией, работал осветителем на телестудии. Бывал в мастерских художников, за кулисами театральными, в цирке… Насмотрелся всякого, в том числе бесовщины. До содрогания насмотрелся, до ненависти. Вот старец-то мне глаза и открыл – иди туда и воюй, – словно знал моё назначение. Духовидец был. Совета я послушал. Сначала на сценарный поступил, потом на сцену потянуло – аукнулись наши детдомовские капустники, я там не последний был. А с третьего курса режиссурой занялся, ставил студенческие спектакли, на пятом пригласили режиссёром в ТЮЗ. Закончил учёбу с двумя дипломами – актёрским и режиссёрским.

Родюшин умолк, сел на постели, изображая роденовского «Мыслителя», дескать, вот я какой, добился заслуженной Дашиной улыбки, она сопроводила её индийским жестом поклонения. Потом выпрямился, снова закинул назад волосы и, потирая ключицу, тихо добавил:

– Хаос не осмыслить, наверное. Это удел Бога. Но вокруг себя его надо пытаться укрощать.

21

Контрактные деньги обычно выплачивали не сразу. Родюшин это знал по опыту. Юристы, готовившие документы, ни разу, на его памяти, не прописали пункт о неустойке. Потому дирекция, приглашавшая режиссёра, всякий раз волынила, откладывая выплаты, или выдавала оговорённую сумму по частям, иногда в два-три приёма. Довод же у чиновников практически не менялся – нет денег, притом, что себя, любимых, благами они, конечно, не обделяли. Так было в Средней полосе, так было на Урале и в Сибири – везде, где он работал в качестве приглашаемого режиссёра. А тут выплатили всё до копеечки, да притом досрочно.

Директор вызвал Родюшина пятнадцатого декабря под вечер и объявил, что деньги на его банковский счёт переведены и, стало быть, он, приглашённый режиссёр, может чувствовать себя свободным.

– Чувствую себя свободным я всегда, Леон Маркович. – Родюшин сидел напротив директора за приставным столом. – Другое дело – обязаным. Благодарю вас за любезность. Но у меня ещё есть здесь дела.

– Какие дела? – подозрительно вытянулся «господин импресарио» и неожиданно покосился влево – там находилась представительская комната и за полуприкрытой-полуоткрытой дверью, видимо, кто-то находился.

– Дела по передаче спектакля, – ответил Родюшин. – Надо поработать с заменой. На мою роль, то есть роль Треплева, я рекомендовал Володю Лукина. Он готов – роль знает. Актёр способный, даже талантливый. Однако немного надо порепетировать – это мы уже делаем, – чтобы с Нового года ему войти в спектакль в новом качестве. Ну, и на его место, на роль Якова, надо подобрать актёра. Сам ещё не видел, но, говорят, есть хороший паренёк в вашем колледже, на третьем курсе учится…

Родюшин сделал паузу, без особого труда извлёк из своего театрального арсенала подобающую улыбку и заключил:

– Так что с вашего позволения, господин импресарио, выполню свой долг до конца, дабы оставить спектакль в рабочем состоянии.

– Ну-у, хорошо, – пробурчал директор, супя крашеные брови и опасливо поводя левым плечом. – До… тридцатого декабря. Согласно контракту. – На последнем слове он маленько замешкался, чтобы язык не вильнул не в ту сторону.

Родюшин догадывался, кто таится за приватной дверью, однако не подал виду, что догадывается. Раскланявшись с директором, он вышел. Походка его была непринуждённа и тверда, какой и должна быть походка зрелого, свободного и сознающего своё достоинство человека. Что же касается догадок и неких предупредительных знаков, он не делал из них никаких выводов и не предпринимал никаких попыток что-то изменить, ускорить, перекроить. Нет. Он продолжал жить, как привык – не таясь, не увиливая, смотря прямо в глаза человека, кто бы он ни был – друг или враг.

* * *

Вернулся из поездки к матери Дашин сводный брат, Артём. Даша опасалась, что они с Родюшиным