Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 69

и успели народить на божий свет. Сын давно жил в городе, уж и его дети переженились. К матери приезжал очень редко, внука и внучку бабушка Таня видела всего несколько раз, не по нраву жене сына, Наталье, была деревенская жизнь. Словом, выйдя на пенсию и потеряв остатки здоровья, как это у нас зачастую бывает, жила Татьчна Игнатьевна одинокою жизнью. Так водится, что, покуда жив человек, он думает о родных. Воспоминания эти приходят, пока трепыхается сердчишко, и без душевной надсады тут не обойтись, ежели, конечно, совесть имеется в тебе. И хоть день этот завершал свой путь-дорогу, Татьяна Игнатьевна уж чуяла нутром, что не заснуть ей нынче, может быть, и вовсе. Ярко отобразился в памяти один из послевоенных летошних дней. Сели за стол обедать. Брат Иван привёз с войны несколько банок тушёнки, и поэтому дух в дому был аппетитным. Мама, налив большущую чашку супа, поставила её на стол, и все, потихоньку дуя в деревянные ложки, хлебали огненное хлёбово. В это мгновение и ввалилась в их дом соседка Клавдия Никандровна Петрова, опустившись на лавку, заплаканным голосом заголосила:

– Марьюшка, матерь родная, выручай, всё мои оглоеды поели. Дай, Христа, ради сколь ни то муки.

Мария Семёновна тут же пригласила соседку к столу, но та наотрез отказалась. Тогда мать насыпала ей с полведра ржаной муки и собрала кой-чего ещё. С этого момента и переменился Иван, работал в колхозе от зари до темна, как и все. Но мучило его что-то, а вскоре и высказался родным:

– Батя, маманя, сестра, я в тюрьме лучше питался, чем наши деревенские в колхозе.

Смахивали слёзы с глаз Игнат Захарович с Марией Семёновной после таких слов сына, Татьяна дивилась про себя, да как же это возможно такое? На селе жила вдова Кутергина Прасковья, жила, как все, растила троих своих ребят, грузили колхозницы машину с тяжеленными кулями картошки. От натуги этой сильно схватило живот Прасковьин да и не отпустило. Стала враз чахнуть, и за две недели убралась к Господу Богу. Отнесли землячку на погост, сели поминать, да, кроме солёных огурцов, картошки, браги, больше ничего на столе и не было. Брага была настолько слабой, что почти и не ударяла в голову.

Иван Игнатьевич, выйдя на крыльцо, закурил махорку, вслед за ним вышел его ровня Владимир Шульгин. Иван, не удержавшись, начал разговор первым:

– Володя, в тюрьме кормили лучше, чем в колхозе. Ну, на фронте, понятное дело, поели нормальную жратву. Только война уж как год назад кончилась, а мы всё на одной картошке перебиваемся.

Владимир прошёл всю войну, был дважды ранен, вернулся с двумя орденами и тремя медалями в звании сержанта. Был от природы неразговорчив, но тут встрепенулся:

– Иван! Ты что предлагаешь – перетаскивать из пустого в порожнее? Сколько уж с мужиками об этом баяли.

Иван не унимался и в запальчивости продолжал:

– Володька! Был я намедни в городе, колхоз посылал, знаешь. Так там легче жизнь, тебе, конешным делом, об энтом ведомо. Как вот сейчас Прасковьины сыновья выживать будут? Да и не в этом только беда. Слушай, что нас всё этими уполномоченными да проверяющими пугают? Мы с тобой сколько раз смерти в глаза смотрели?

Затем, подойдя к Володе и обняв его рукой, заговорил тихо:

– Володя! Я вот чего думаю…

Уж какими путями фронтовики это дело устроили – толком никто не знал. Имеются только отдельные слухи и сведения. Уговорили они деда Андрея Устяжного в лесу в потайном их месте возле небольшой речушки за свиньями ухаживать. Сделали загон под крышей и за весну, лето, осень, как уж снег пошёл, вырастили они двадцать среднего веса свиней. Но самым трудным было придумать, как раздать мясо деревенским, вконец оголодавшим землякам. Деревенского своего клеветника и доносителя Прошку Фролова тоже было трудно обвести на мякине. Загоревали не на шутку фронтовики. Дед Андрей и присоветовал: раздать мясо по самым бедным ночью. Председателем колхоза в их Александровке был Ефим Сергеевич Пухов, нормальный мужик. Бабы деревенские любили его за то, что, видя их голодную жизнь, разрешал им среди дня набирать грибов. И от этого тоже тужили Иван с Володей и думали, как бы не подвести ничего не знающего об их деле председателя. И ведь развезли мясо по голодным своим землякам, настрого заказав, чтобы молчали, именно каждому говорили, что смерть видели на фронте и не могут глядеть на то, как в мирной жизни их земляки так живут, и о том, что в тюрьме лучше кормили…

Татьяна Игнатьевна затеплила лампадку, и после вечерних молитв, глядя на образ Пресвятой Богородицы, осенив себя летучим крестом, едва слышно сказала:

– Упокой, Господи, душу раба Божьего Ивана, чистый он был, оттого и хлебнул в жизни лиха.

Затем, присев на свою старенькую кровать и для укрепа духа почитав молитвы, легла прямо в одежде, укрыв себя толстым ватным одеялом, купленным так давно, что после её смерти вряд ли кто себе его и заберёт, и об этом тоже думала сестра фронтовика. В чулане, в сундуке, оставшемся ещё от прадедов, были аккуратно сложены мамины и тятины старые, но чистые пожитки. На гвозде висел тулуп отца, он хоть и был латаный-перелатанный, продолжал бережно нести память о главе их рода. Мысли – они ж не спрашивают на то разрешения у человека, они порой такие окаянные, ждёшь-пождёшь просвета сердешного от них, и только молитвы ко Господу и спасают православные души… Сон не шёл, и об этом заранее было ведомо Татьяне Игнатьевне, и она снова думала об Иване. Каким-то чудом удалось Ивану, Володе и деду Андрею два года кряду перед зимой подкармливать бедные семьи. Но случилось то, что, конечно, рано или поздно должно было случиться. Прошка Фролов своим нюхом чуял, что на деревне какая-то утайка завелась, и заглянул в дом к Клавдии Петровой, да так это сделал, чтобы застать большущую семью за обедом. Бедная Клавдия, завидев Фролова, онемела. За столом сидели дети Клавы и хлебали с большого чугунка суп. Духом свинины был объят весь их дыроватый дом. Прошка, хитровато улыбнувшись, не спрашивая разрешения у хозяйки, сел на лавку, стал делать самокрутку и, покурив, совсем неожиданно для Клавдии ничего не спросив, ушёл. Расчёт стукача был донельзя прост. Подкараулив одного из сыновей Клавдии, Валерку, знавши, что тот не в меру болтлив, он угостил мальчишку конфетой, доселе невиданным чудом, тот, знамо дело, рот и раззявил. Прошка, уж явно чуя поживу, спрашивал:

– Валерочка! Миленькай! Поведай мне, старому, откуда это у вас