Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 63

Родюшин огляделся. Возле железной двери стояли два стула, а между ними небольшой столик, на котором в беспорядке лежали гламурные журналы. Он сел на стул, что стоял дальше от двери. Печатный мусор его не заинтересовал. Зато обратил внимание на цинковую баночку, которая, видимо, служила вместо пепельницы. Неужели же господа viры не могли поставить чего-нибудь поприличнее? Склянка напоминала баночку из-под обувного крема, но была чистая, если не считать пепла. Дно её почему-то оказалось пробито. Где-то он такую уже видел. Но где? Из-под верхнего журнала что-то выглядывало. Не крышка ли? Он приподнял журнал. Так и есть – крышечка от этой самой баночки. В неё, похоже, тоже трусили пепел, и она тоже оказалась пробита. Странно, какая в этих дырках нужда? Не на стенку же их вешают. С лёгкой брезгливостью Родюшин перевернул крышечку. И что же открылось? Это оказалась баночка и крышка из-под пуль для пневматической винтовки. Внизу на чёрном фоне выделялись красные буквы названия фирмы – GАМО. Выше на голубом фоне калибр – 4,5. Ещё выше, на фоне мелкой мишени – Round bola, то есть круглая пуля. Пуля-дура, а эта к тому же круглая да в круглой баночке. Занятно! Родюшин стиснул края. Жесть была жёсткой. Едва ли её пробивали таким свинцовым кругляшом, что изображён на фоне мишени, к тому же двойную, в закрытом виде, что ясно по одинаково рваным краям. Стреляли явно из нарезного ствола и гораздо большего калибра.

Из массажной вышел молодой – лет двадцати пяти – парень. Плечи его были расписаны какими-то диковинными – не то тропическими, не то райскими – птицами, поющими в орнаменте цветов и листвы, а на груди во всю ширь распахнулся орёл. Ишь ты какая птица, хмыкнул про себя Родюшин. Сидеть в клетке этот петушок, ещё не сидел, но антураж соответствующий уже обрёл. Дурачок! Заметил ли парень что-то в чужом взгляде или его собственный вид всегда был таким, но он, набычась, глянул на Родюшина и прошёл к железной двери. Дверь тотчас открылась, словно пещера Али-Бабы, оттуда донеслись хриплые голоса, какие-то хлопки, пахнýло дымком – не то кальяном, не то ещё чем-то, и снова затворилась.

– Входите, – раздалось из массажной. Родюшин оправил трусы, на ходу скинул с плеч махровую простыню и, подойдя к массажному столу, одним махом накрыл его.

– Ишь ты! – одобрительно хмыкнула массажистка. Это была дородная тётка, и в свои пятьдесят не потерявшая природного румянца – таких улыбающихся когда-то изображали на плакатах в виде передовых доярок или ткачих. Однако когда Родюшин улёгся и подставил ей свою спину – поле для трудовой деятельности, – то не только румянец, но и улыбка явно сошли с её лица.

– Эк тебя! – Она даже присвистнула. – Как тогда прикажешь-то?..

– А как всех, – сцепив руки в замок, буркнул Родюшин. – Вдоль и поперёк. Не чинясь, – и добавил, чтобы снять сомнения: – Один дедок, – травник, знахарь – говорил, что протоки сужены. Дал настоев, мазей, а ещё говорит, мять надо периодически, чтобы застоя не было.

– Ну, мять-то я помну, – она положила на его спину тяжёлую руку, но всё ещё мешкая.

– Смелее, – подбодрил Родюшин и, чтобы отвлечь внимание, осведомился, откуда у неё такая татуировка – на тыльной стороне левой руки он заметил синий вензелёк.

– А-а, дракоша-то, – она явно смутилась. – Да так, детские глупости, – немного помешкала, – ошибки молодости.

Родюшин пояснил, что любопытство его не совсем праздное. Подобный вензель он видел у одного прапорщика, бывшего моряка.

– Во-во, – отозвалась она. – Тот тоже был моряком. Морякуха – два уха, – и с пятое на десятое поведала, как всё было. Восточный дракон – символ счастья, знак вечной любви. Так пояснял дружок-моряк, когда накалывал ей, пэтэушнице, эту картинку, сверяя с той, что синела на его руке.

– Осчастливил?

– Стопудово, – всхохотнула массажистка. Выражение из молодёжного сленга оказалось вполне уместно. – Двойню залудил. – При этом так яростно вонзила пальцы в плоть Родюшина, что он аж застонал.

– Ошалела жёнка, – попрекнула себя массажистка и, чтобы не заводиться, от темы отступилась. У неё всё хорошо, всё путём, не хуже, чем у других. Однако память, как сунутая в костёр головешка, уже, похоже, пыхала помимо её воли.

Трудилась на ближней верфи, была варилой – сварщицей. Как матери-одиночке дали комнату, детишек – сына и дочку – без очереди в садик устроили. Чего ещё надо?!

Не трудно было представить её, здоровую, крепкую бабу в брезентовой робе со щитком, с пучком электродов за голенищем, в сверкании магниевых вспышек. Эдакий «швой парень» в мужицкой артели. Но и с детишками на руках – обе-двое за папку и за мамку – тоже представить не составляло труда.

Тогда, понятно, не думалось о счастье. Жила себе и жила. Как все, не лучше и не хуже. А теперь-то дошло: это и было счастье. Всё ведь в сравнении познаётся. Когда начался в стране развал, верфь закрыли. Мыкалась в поисках заработка где придётся – и билетёром, и на станции грузчиком, и почтальоном, и дворником. В торговле попробовала – не смогла, мешки, разве, таскать, а мухлевать не научилась, в их родове в заводе такого не было. Вот пошла в массажистки, пока сила есть. А куда денешься? Надо помогать. У дочки тоже двойня. Мужа-то нет. Был милиционером, отправили на полгода в Чечню, подорвался на мине.

– А сын? – после паузы спросил Родюшин.

Она вздохнула, этак тяжко, всем большим нутром. Оказалось, и сын в земле. Зарезали. Связался с такими вот – она, видать, кивнула в сторону железной двери…

Родюшин промолчал. Что тут говорить, когда вся держава разделилась на две неравные части – обездоленных и головорезов.

Массаж пронял Родюшина. Он так и сказал массажистке, кладя на столик деньги. И выйдя в коридор, захотел немного передохнуть.

Он сидел на том же стуле, что и в ожидании массажа. На столике всё оставалось по-прежнему. Нет. Крышка лежала поверх журналов, а баночка сбоку, на поверхности столика, и из неё торчал свежий окурок, он ещё не точился табачной вонью. Родюшин-таки, вспомнил, где видел такую же баночку или крышку от неё. Память его не подвела. Это было в литчасти. Он пришёл к Ларисе узнать номер Дашиного мобильника и увидел в кресле хамовато развалившегося парня, как потом оказалось, Ларисиного брата. В пальцах его была зажата погасшая сигарета,