Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 62

Хоть плачь, хоть смейся, а жить как-то надо. Иван предложил кольца обручальные продать. Никаких других богатств за душой у них не имелось. Да только Надежда не согласилась. Примета, говорит, плохая. Хорошо, им знакомые подсказали, что кольца в ювелирном раскатать можно. Благо они у них широкие. Так и сделали. Из двух золотых шесть штук получилось. Два себе забрали, а за оставшиеся продавец тут же с ними и рассчитался. Вышли они из магазина, Иван из кармана кольца достал, взял Надежду за руку и, как двадцать лет назад, на палец ей колечко это тонюсенькое и надел. Та в слезы.

А вскоре совсем худо стало. Зима – а дом топить нечем. В Гортопе машину угля заказать денег не хватало. И накопить – никак. Инфляция бешеная! Так они приспособились в розницу мешками покупать. На соседней улице ларек был, в нем летом капусту продавали, а зимой – уголь. Взвесят им на амбарных весах мешок, Иван на санки детские погрузит, на которых когда-то дочку катал, – и вперед.

И вот наконец – теперь уж и не вспомнить откуда – появились у них деньжата, и решили они сразу машину угля заказать. А в Гортоп идти надо было на другой конец города, да с утра пораньше, чтобы очередь занять. Машин, на которых уголь развозили, всего пара штук. Ну, очередь – это еще полбеды, уголь бы нормальный отгрузили. Хороший-то, окатыш, по блату своим отпускали, а остальным – что останется. Не хватало угля. Шахтеры по всей стране бастовали. Проторчали Иван с Надеждой на базе полдня, наконец подошла их очередь. Смотрят, а там вместо угля – земля голимая вперемешку с угольной пылью. Пошли к весовщику, а тот ухмыляется: бери, мол, чего? Нормальный уголек. И как Иван ему тогда в морду не дал? Плюнул только, развернулся и домой пошагал. Надежда – за ним.

Идут они обратно по мосту переходному через железнодорожные пути. Дошли до середины. Иван остановился, облокотился на перила, глядит вниз, а внизу бабенки в жилетках оранжевых копошатся, молотками по рельсам стукотят и таким матом отборным правительство дорогое кроют! А из репродуктора «блатняк» какой-то доносится. Тогда почему-то на каждом шагу «блатняк» этот играл. Вроде как и не увольнялся из тюрьмы.

А я ушаночку поглубже натяну,

И в свое прошлое с тоскою загляну,

Слезу смахну,

Тебе тихонечко спою…

И так Ивану тошно стало. Так паршиво. Хоть кричи. Он и закричал. Во весь голос закричал. Страшно. По-звериному. И этот его жуткий, нечеловеческий крик слился с железным грохотом проходящего под мостом товарняка. Надька перепугалась, в рукав его вцепилась:

– Ваня, Ваня… Чего ты?!

А он:

– Да вот думаю: сигануть вниз головой с моста этого и не мучиться больше… Веришь, нет, Надька, не могу унижения этого дальше терпеть. Край, понимаешь? Край… Как же я их ненавижу, тварей! Не-на-ви-жу…

Тут уж и Надька заревела в голос.

Он ей:

– Ты-то чего?

А у нее губешки трясутся.

– Тебя, – говорит, – жалко.

Вот так. А будь у него какая другая жена, еще неизвестно, как бы он все это пережил тогда. Вон у Костяна – в цехе у них работал мастером, пока завод не закрыли, – жена такая змея оказалась! Ультиматум ему выкатила: не найдешь работу – домой не приходи. Дескать, мужик должен в дом деньги приносить, а иначе он и не мужик вовсе.

А где найдешь ее, работу эту? Кругом разруха. Три завода в городе было. Три! И какие заводы! Все с молотка пошли. За копейки. Электромеханический, на котором Иван семнадцать лет оттрубил, и вовсе обанкротили. Сотрудников, двенадцать тысяч человек, – на улицу. Только производственные корпуса и остались. А завод этот еще отец его строил.

Зашел Иван как-то на территорию, а по цехам, в которых они с Костяном когда-то навигационное оборудование для космической отрасли производили, ветер гуляет. В административном корпусе – магазины кооперативные со шмотьем китайским. До гаража заводского дошел: стоит брошенный. И такое запустение кругом! Из щелей выветрившейся кирпичной кладки трава лезет, а из-под карниза клен молоденький пробивается, мотыляется на ветру. Ну просто декорации к фильму про послевоенную разруху, ей-богу! А ведь не война. Ведь сами, своими руками…

А как радовались! Как радовались, дураки, еще недавно: перестройка, ускорение, гласность… Когда генсек-то новый пришел. Знать бы тогда, чем все кончится…

А Костян… Костян потыкался туда-сюда – не берут нигде. Он старше Ивана был, ему в ту пору за сорок уж перевалило. Ну и… Жена как-то с работы вернулась, а Костян – в кладовке. Висит.

Да… Не приведи господи такое еще раз пережить. Чудом тогда страна устояла. Чудом! А день, когда среди безнадеги той беспросветной душа его изверившаяся воспрянула, Иван Матвеевич на всю жизнь запомнил.

На краю их города располагался военный аэродром. Сколько себя помнил Иван Матвеевич, над домом его с утра и до вечера нарезали круги вертолеты. Выйдешь, бывало, в огород, а они над головой гудят. И белые купола парашютов в небе. Хорошо!..

Все это было неизменной частью его жизни. Как заводской гудок в детстве, зовущий родителей на работу. Как гимн Советского Союза из кухонной радиоточки по утрам. Как первомайская демонстрация – с ее шарами, транспарантами и песнями… И не-воз-мож-но, немыслимо было представить, что все это однажды исчезнет! Что Родину его, ту, которой он присягал когда-то пацаном восемнадцатилетним, отменят. Враз! Раскромсают по живому. Растащат, распродадут – оптом и в розницу. И флаг спустят с флагштока Кремля. На камеру. Чтобы видели! И вся страна, точно в оцепенении, будет смотреть, как на фоне ночного неба медленно спускают пламенеющий в свете прожекторов красный стяг.

А Иван, глядя на экран телевизора, вспомнит отчего-то, как беспечно дремал он в карауле у полкового знамени части. Да… Вот так и проспали страну. И ведь никто – никто! – не вышел на ее защиту в тот момент, даже армия. В армии в то время такое творилось… Реформы, сокращения… Сколько офицеров на улицу выкинули. Буквально! Жилья-то никто не давал. А сколько из них, оказавшись без копейки за душой, руки на себя наложили, сколько спились, а кто-то и в бандиты