Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 61

Портнов пожал плечами, выпятил нижнюю губу:

– Насчёт драмы не знаю. А хозяин – Панкратов Наум Казимирович, – ударение в имени он сделал на первом слоге.

– Редкий букет, – отозвался Родюшин.

– В смысле ФИО? Да, – поддержал Портнов. – И смотрите, как изящно замаскировал всё, исключив две буквы – собственные инициалы.

– И концы в воду…

– Да не совсем. Кто знает – прочитывает.

– Это называется: и хочется, и колется…

– Возможно, – уклончиво отозвался Портнов.

Пора было наконец переходить к поставленной задаче, но Родюшин опять выбрал окольный путь.

– Почему же вы меня туда не пригласили, Игорь Дмитриевич? А повели в соседнее заведение, по виду совсем простенькую таверну. Если продолжать коллизии пьесы, форменная «Бесприданница», или уже, если по именам, «Лариса Огудалова».

– Не скажите, – вдруг оживился Портнов. – Это и впрямь одна связка. Хозяин один. Но не всё то золото, что блестит! – он поднял назидательно палец. – Главное-то тут в этой безымянной, как вы сказали, «Ларисе Огудаловой»! – При этом Портнов показал пальцем вверх, потом тем же пальцем покрутил, как крутят дорогой ключ, то ли имея в виду верхнюю палубу, то ли ещё выше, и вдруг осекся, словно дошло, что проговорился, сказал что-то лишнее, и нахмурился, и закряхтел, будто Тригорин перед Аркадиной в момент размолвки, а потом вдруг тихо обронил: – Оставьте этот сюжет, Денис Геннадьевич. Он не стоит того.

С этими словами Портнов встал и, сославшись на визит к врачу, удалился. Что оставалось Родюшину? Ругать себя за неуклюжесть, за непонятную подчас сумбурность собственных чувств да дивиться, почему с одним и тем же собеседником разговор иногда выстраивается, а иногда нет.

Мало-помалу досада отступила, а когда он поднялся к себе в «берлогу», и вовсе прошла. Больше того, он вдруг подумал, да ведь это хорошо, что разговор не состоялся, что он не открылся Портнову. С актёрами говорить о своих сомнениях нельзя. Ни с кем. Ни с Портновым, ни с Луньковым, ни с Олей Горниковой; ни с директором, этим «зиц-председателем Фунтом»; ни тем паче со Стромиловой. Иначе бацилла сомнения мигом поразит весь коллектив. И с Ларисой, дочерью Луканиной, тоже нельзя – родная кровь слишком субъективна. И вот тут возникла мысль о подруге Ларисы – Даше.

Годится ли Даша на эту роль? От роли в спектакле она отказалась, но, может, согласится на роль советчика. Даша – самая близкая подруга Ларисы, она, как он уже убедился, в курсе и театральных, и семейных дел Луканиной. Неужели не поможет? Ведь дело не просто в Луканиной. Ему, режиссёру Родюшину, важно понять, есть ли запас прочности у того дома-спектакля, который он строит, крепки ли в нём связи и стропила, надёжен ли материал.

11

Даша пришла часа за два до занятий в вечерней школе, где преподавала. Школа эта находилась неподалёку от театра, стало быть, времени для разговора хватало. Вот только расположена ли к этому Даша? Ему показалось, что она была не то рассеяна, не то чем-то озабочена.

Первым делом Родюшин разлил чай, заметив при этом, что предпочитает чёрный цейлонский без всяких примесей или, как говорят титестеры, осведомлённые в чайном деле люди, – купажа. Он сам отмечал, что бравирует специальными знаниями, но не приструнивал себя, когда такое было уместно.

Разговор он начал не то чтобы издалека, возможно, памятуя осечку с Портновым, но с некоторых подступов. Во-первых, помянул Дюймовочку, ту маленькую подружку Даши, что заведует охотничим магазином, назвав её Трёхдюймовочкой, а потом Ирочкой-мортирочкой. Она по-прежнему звонит, приглашая в оружейную лавку то запастись дробью № 2, а также «бекасинником», то ягдташ приобрести – вместилище для трофеев, то бишь дипломов и медалей. Правда, гаубицу и мортиру пока всё же не предлагает.

Родюшин не особо вдумывался, где шутит, а где повторяет слова Дюймовочки, потому что здесь это было не особенно важно, он догадывался об этом по слегка отстранённой улыбке Даши.

Потом разговор перешёл на Ларису. Её имя, упомянутое Дашей в связке с Ириной, Родюшин повторил, ожидая какого-то продолжения, но Даша неожиданно заговорила об её дочке. Что ему оставалось делать? Слушать да поддакивать-подхватывать, понимая, что наступил на те же самые грабли, ибо зачин, подводки к теме надо готовить самому.

Что удивительно в Лариной дочке? Всё. Ей шесть лет, а она уже пишет стихи, да какие-то всё серьёзные, недетские. Про птиц, улетающих навсегда, про листья, которые несутся им вслед, да догнать не могут.

Родюшин оживился. Аукнулись недавние наблюдения: водоворот на реке, поглощающий палые листья; утки, которые заблудились в осени. Он стал размышлять: отчего же это у девочки происходит, почему иные дети отличаются от сверстников, и, сам того не заметив, так далеко отошёл от намеченной темы, что уже, казалось, и забыл о ней. Больше того, по прихоти памяти или свойств характера погрузился в своё собственное детство и так увлёкся, что не замечал нескладицы, не задумывался о последовательности, как это и бывает в рассказах детей. Глядя в зелёные глаза, которые в слабом свете торшера мерцали загадочно и маняще, он словно выпал из времени, погрузившись в давнее детское состояние, где всё на эмоциях, вспышках, а не на рассудке. Так бывало «на картохах», когда сиживал с ровесниками у ночного костра. Так бывало с тётей Маней, когда он прибегал от зелёного омутка, над которым просиживал тихими сентябрьскими вечерами, и утыкался со слезами в её передник.

– Как ни очнусь, она молится. Иконка на тумбочке, она – на коленях: «Царица Небесная Матушка…» Потом тайком меня окрестила. Крестик, говорит, будет у меня. Носила два. А то ведь засмеют или поглумятся. Там же разная была публика – и шпана, и гопники.

Даша не перебивала. Смотрела внимательно, широко раскрыв глаза. Тут она была собой, не то что при чтении пьесы. И, видимо, чувствовала и понимала больше, чем слышала.

– До десяти лет ничего не помню. Будто свет выключили и звук убрали. Хотя и не слепой. И слышал, и видел. Абберация памяти, если есть такое. Или ещё как… Не помню, ни как учился, ни как отвечал, ни где был, куда возили. Ничегошеньки. Ровным счётом.

– Ну как – ничего? – встрепенулась Даша. – А родителей? Бабушек-дедушек?

– Ах да! – он слегка хлопнул себя по лбу. – Я же не сказал. Я вырос в детдоме. История обычная – подкидыш.

Глаза у Даши округлились и сразу переполнились, она глядела, не моргая, чтобы не пролить их. Родюшин прикусил губу. Опустив голову, так что волосы упали на лицо,