Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 59

Вернулся Портнов.

– Поразительное самомнение, – сказал Родюшин. – Лицедей в роли пророка – это понятно. Но лицедей-пророк?!

Портнов склонился к ноутбуку.

– А-а, – поняв о ком речь, откликнулся он. – А для Симы это второй кумир после тамошнего попа. Скорее всего, через него, этого мэтра, она и получила свои сериальники.

– Да, – вздохнул Родюшин, словно переводя дух. – Густо замешано. Жаль, мало прочитал.

Тут откликнулся бармен:

– Давайте распечатаю.

– Давай, Костя, – отозвался Портнов, – но прежде распечатай мне коньячок. Ещё соточку. – Он посмотрел выжидательно на Родюшина и, сняв сомнения, заключил: – И на этом будя!

Какой вопрос возник у Родюшина, когда он попытался разгрести мусор, тину и добраться до чистой воды?

– А что же муж Луканиной? «Жена да прилепися к мужу». Что он?

– А что он? – Пожал плечами Портнов, он, похоже, уже окончательно вышел из образа Тригорина. – Он учёный. Историк. Доктор наук. Естественно-исторических. Поначалу, погружённый в свою науку, видать, ничего не понял, когда супружница запоезживала на острова в дальний храм. Ведь храм – не вертеп, опять же – персоны там видные. Какие могут быть сомнения! А потом, видать, уже и поздно стало. Одно дело гордыня явная, другое – когда скрытая, тайная… Как у Луканиной. Что ведь получается… Если можно подменять язык на молитве, можно подменять и понятия, и саму молитву, и сами заповеди Христовы. Например, «чти отца своего»? Отец суров, требователен? А мы чуть сгладим его наставления и требования; чуть смикшируем; через фотошоп пропустим, чтобы картинка на выходе лучше выглядела; чуть поправим, чтобы дитятко не занедужило.

– Так отпрыск-то Луканиной оттого такой?.. – Родюшин покрутил пальцем, правда, не у виска.

– А то отчего же? – пожал плечами Портнов. – Сынок дуется на учителей – мама переводит его в другую школу. В другой школе тоже свои требования – в третью… А что? Мама – известная здесь личность, она в сериалах, пусть и в мыльняках. С нею считаются… Посчитались в военкомате, когда пришла пора отпрыску служить. И в ментовке, когда первый раз его загребли…

– А отец? Отец-то что?

– А что отец? Вмазать, чтобы она в стенку влипла с её поправками? – так он же интеллигент, не чета нам, – Портнов похлопал себя по груди. – Выдрать отпрыска – поздно. Надо было это раньше делать, когда тот впервые нашкодил. Теперь уже сам размахивает кулаками.

– Ну, и?..

– Посмотрел Степан Авенирович на этот домашний театр, плюнул да и уехал. Сейчас, слышно, где-то в школе преподаёт, сельской.

– Сбежал?!

– Это как посмотреть! Может быть, из кучи зол, возможных последствий выбрал меньшее…

9

Неожиданно подошла Маша, то есть Вера Нелюбова, которая играет Машу.

– Вы обходите меня…

Голос грудной, напряжённый.

– Обхожу? – переспросил Родюшин, наклоняясь к ней. Волосы светлые, а глаза тёмные. Редкое сочетание. Он сразу это заметил. Лицом не вышла – черты крупноваты, но глаза притягивают, даже, пожалуй, завораживают, как завораживает омутовая глубина.

– Мне кажется, я не так играю… – Руки в движении, словно что-то лепит.

– Почему?

– Внутреннее несовпадение, – голос осёкся и совсем тихо: – И даже неприятие.

Они стояли в закулисье, куда Родюшин ушёл после своей сцены. До конца действия у него выходов не было. Вера ушла со сцены ещё раньше, и у неё тоже реплик не оставалось. Стало быть, она поджидала его, словно зная, что он уйдёт в эту кулису, а не спустится в зал. Впрочем, тут-то никаких загадок не было. На последних репетициях он так и делал, входя, как пояснял, в роль актёра и отходя временами от режиссуры, дабы не навредить собственной игре – за двумя зайцами ведь не угонишься. А то не ровён час, на премьере вдруг возобладают режиссёрские привычки и взгляд пойдёт искать режиссёрский столик.

Сейчас, по правде говоря, Родюшин предпочёл бы столик и даже собственную «берлогу», чтобы утишить сердце. Последние дни его лихорадило. Он непрерывно думал о Даше и в мыслях постоянно с нею говорил. Он даже поймал себя на том, что диалог с Ниной Заречной – это первое действие – у него изменился, словно перед ним была Даша. Иначе отчего бы так вспыхнула Оля Горникова и как-то не по пьесе потянулась к нему, хотя «ловцом» её был Тригорин, любитель рыбалки.

Родюшин кинул взгляд на сцену, снова перевёл на Веру, потом взял её под руку и повлёк к садовой скамейке, оставшейся от предыдущего спектакля. Чего мешкать, рассудил он, они не в пьесе, где надо выстраивать мизансцену. С Верой Нелюбовой он как режиссёр действительно ни разу не поговорил, стало быть, надо.

После Родюшин даже похвалил себя, что не уклонился от разговора, не сослался на занятость, на то, что идёт прогон. Ведь в другой раз Вера, может, так и не открылась бы, и он не узнал того, что знал теперь.

Что же мучило Веру Нелюбову, тридцатилетнюю актрису, игравшую в спектакле дочь Полины Андреевны и управляющего имением Шамраева? В чём же выражалось это «несовпадение и даже неприятие»?

Вера говорила тихо, словно гася свой низкий голос, но на самом деле подавляла волнение, которое её переполняло. Это не её роль. Маша ей глубоко чужда. А в последнем действии просто ненавистна. Как можно так относиться к собственному ребёнку, малой крохе, ему ведь по пьесе едва год?! «Третью ночь без матери», – вздыхает Медведенко, муж её, и зовёт домой, а она равнодушно отмахивается.

– Вы знаете, – глаза Веры наполнились гневом, а голос опал до шёпота, – когда мне надо произносить эти слова, у меня сердце обрывается, будто это я предаю своего ребёнка.

Тут открылось, что у Веры трёхлетняя дочурка, и она в ней души не чает. Муж её бросил, погнавшись за какой-то столичной «жар-птицей», но она не винит его, не клянёт. Напротив, благодарит Бога, что всё так устроилось. Она и не чаяла, что может быть такое счастье. Не счастье – чудо, явленное свыше, вот что такое дитя её.

Как она преобразилась, Вера Нелюбова, кто бы это видел! Просто похорошела, явив, кажется, образ женщины в самом расцвете душевных и физических сил. Из глаз её ушла темнота, смятение, они лучились, сияли тихим ласковым светом.

Родюшин кивнул, благодарно улыбнулся, взял руки Веры в свои. Что тут было говорить?! Дураки мужики, что такого не видят, не замечают, а замечая, – не ценят. И