Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов Страница 58

И, увидев навернувшиеся на глаза Наргизы слезы, поспешил смягчиться:

– Так что никаких техникумов! Иди домой, отдохни до конца отпуска, и за дело! Без тебя нам плохо, не справляемся – новый спектакль ставим! Очень интересная работа предстоит!

Наргиза вернулась в театр, проработала еще год. И когда стала собирать документы для очередной поездки в Алма-Ату, чтобы еще раз попробовать поступить в художественное училище, увидела в областной газете объявление: при местном педагогическом институте открывается факультет, который будет готовить учителей рисования, черчения и трудового обучения…

Часть 2. Две половинки – одно целое

Забира, чуть постаревшая, но еще полная сил женщина за шестьдесят, как и положено у казахов, жила в семье младшего сына, Дулата. Он к этому времени вырос в красивого, высокого и статного парня, отслужил в армии, женился и устроился на работу в милицию, где и дали ему эту двухкомнатную квартиру в городе. У них родилась дочь, с которой молодая семья жила в средней комнате, а Забира с Наргизой в зале. Иногда она скучала по посиделкам с соседями у нахаловского дома, не хватало ей тех разговоров, песен. Но удобства в новой квартире с кухней с газовой плитой, санузлом и ванной казались райскими, она и не роптала, а, наоборот, благодарила Всевышнего за то, что и ей на старости лет достались эти блага цивилизации. К этому времени все старшие уже жили своими семьями, нарожали детей, и лишь самая младшая и любимая, Наргиза, оставалась с ней.

Им было хорошо вдвоем: они, как подруги, без умолку разговаривали, у Наргизы от мамы почти не было секретов. Вместе они нянчились со смешной и чудной внучкой и племяшкой. Перед сном, тесно прижавшись друг к дружке, доверительно беседовали и засыпали, полные любви и обожания. Но все равно беспокойство за будущее дочери никогда не покидало любящее сердце матери. Что и говорить – Наргиза осталась без отца в пять лет, была любима им, и вся нерастраченная любовь Забиры к мужу перенеслась к дочке – самой младшенькой и самой беззащитной. Все переживания о будущем осиротевшей семьи смыкались на ней. И выросла-то она все понимающей и принимающей. Ведь не зря в народе принято говорить: «Кто оставил после себя дочь, оставил свои следы, кто оставил сына – остался сам». И Забира долго лежала, обнимая уснувшую любимую дочку, перебирая ее густые и упругие локоны, похлопывая по еще девичьей худой спинке, шепча молитвы и желая ей всех благ.

Видя вокруг себя семьи с непутевыми мужьями, где было и чванство, и неуважение к женщине, грубость, а в некоторых случаях нежелание и неумение обеспечивать семью, лень и безалаберность, она всей душой желала Наргизе встретить нареченного: любящего, надежного и единственного. Она всегда ей и всем окружающим говорила, что муж Наргизы будет профессором… И сама в это искренне верила. А когда Наргиза принесла в дом новость, что в их городе, в педагогическом институте, находящемся недалеко от их нового дома, открывается подходящий для нее факультет, радости матери не было предела – поступит туда, значит, будет рядом, далеко не уедет…

Наргиза же, обсудив эту возможность в семье, получив от всех добро, в конце знойных июльских дней, когда от жары не спасали и прохладные мастерские драмтеатра, расположенные с теневой стороны здания, отпросилась у Турсына и пошла сдавать документы в этот педагогический институт. Конечно, еще долго сомневалась – стоит ли? Что греха таить – она с предубеждением относилась к провинциальному учреждению областного масштаба, да и никогда не хотела стать учительницей. Но, думала она, наверное, не зря ее в детстве называли педагогом, может, это судьба? Да и Забира изначально должна была стать учительницей, может, успокаивала себя Наргиза, это наследственное? Дед Нуртаза до своих партийных должностей был увлеченным, любящим свое дело учителем. Еще успокаивало то, что, отучившись, она сможет вернуться в театр уже с высшим образованием. И вот, отбросив все сомнения, Наргиза смело открыла дверь приемной комиссии, что была расположена в просторной аудитории на втором этаже.

Здесь ей дали пустые бланки, и она, пристроившись у окна, прямо на подоконнике, стала их заполнять. В аудитории толпилась обычная для этой местности молодежь, сдающая документы. Среди городских выделялись загоревшие до черноты, обветренные, немного угловатые, стеснительные, с перепуганными глазами юноши и девушки – выпускники сельских школ из далеких степных аулов.

И тут в аудиторию вошел парень, ни на кого не похожий: выше среднего роста, на светлом лице большие выразительные глаза, на голове шапка черных густых волнистых волос. И одет он был хоть и не с большим вкусом и по моде, но в отличающуюся от других одежду – голубая рубашка, светло-голубой пиджак и не совсем подходящие под этот комплект коричневые брюки, по моде тех лет – клеш от бедра. На ногах коричнево-красноватые с округлыми носами ботинки на грубой и толстой платформе.

Он оглядел всю аудиторию и остановил взгляд на Наргизе, которая успела подумать: на какой же факультет он поступает? Затем, найдя стол с табличкой «Черчение, рисование, труд», уселся на свободный в это время стул. Увидев это, Наргиза вскользь и почему-то с непонятным и неожиданным удовлетворением подумала: на нашу специальность. И углубилась в заполнение бланков, краем глаза наблюдая за происходящим.

В этот же день она узнала, что зовут парня Назир…

Глава 1. Назир

1

Бабушка Назира, Зухра, всегда говорила: «Степные мы. Из широких и просторных степей Башкирии…» Вот он и пытался в детстве представить себе эту степь – огромная поляна, ровное пространство, но она же не может быть бесконечной? И потому перед его глазами невольно в конце этой большой поляны привычно вставали горы и леса Урала. А как же может быть без них?

Родился он в горно-лесной уральской деревне Худайбердино.

Назиру было всего пять лет, когда они переехали в деревню Ботай, но все связанное с родным Худайбердино для него до сих пор было как сказочные, яркие пасторальные картинки: ухоженный дом с елью во дворе, печка, на которой они проводили холодные зимние дни. Тогда он думал, что его семья живет здесь целую вечность, что эту ель посадил отец, и, когда отец принял