Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 53

Несмотря на такое вздорное начало, свою роль Сусанна Львовна Стромилова провела на удивление хорошо. Родюшин даже похвалил её, оценив интонацию, когда Полина Андреевна просит Дорна надеть шляпу. Интонация была тёплая, скорее материнская, словно обращённая к собственному чаду. Треплев вспылил следом за репликой своей матери – Аркадиной, но прелюдия-то его гнева – эта материнская нежность, которой он обделён. Вот в чём дело.

Удивительное существо – эта Стромилова, размышлял Родюшин после репетиции. У неё две маски – комиссарши и душечки, – и для жизни ей, видимо, вполне хватает этого реквизита. На сцене – сто личин, а в жизни только две. При этом не скажешь, что она – двулична.

– Учите роли, – сказал он напоследок. – Отчего провалилась премьера «Чайки» во МХАТе и бедный Антон Павлович со стыда сгорел? Оттого, что актёры не знали текста. Даже Комиссаржевская.

При этом по логике вещей надо было глянуть на Горникову, которая вослед великой актрисе репетирует роль Заречной, но он посмотрел на Луканину. Почему? Скорее всего, потому, что в её взгляде застыл какой-то вопрос. Как возник с начала репетиции, так, кажется, и не исчез. Он было подумал, что это недоумение. Ей, Луканиной, он, режиссёр, сделал выговор всего за пять минут опоздания, а Стромиловой за её полчаса даже слова не сказал. Но теперь, когда все разошлись, призадумался.

Отпустив актёров, Родюшин устало сел в кресло. Спина болела, он свёл лопатки, снова развёл, прогнулся несколько раз, вытянул ноги. Нет, тут дело не в Стромиловой, не в обиде Луканиной. Тут что-то другое.

Репетировать в тот день он собирался четвёртый, заключительный акт. Без Стромиловой – Полины Андреевны – начинать было никак нельзя. Но и время терять не хотелось. Он потоптался возле режиссёрского столика, походил по театральному проходу, встал перед сценой, на которой располагались ожидавшие работы актёры, и заговорил. Говорил, как думал, не лукавя, не скрывая горечи и озабоченности. До конца не ясна сценография, нет многих мизансцен, всё ещё не найден убедительный ракурс, что на военном языке называется углом атаки. И вот тут ему припомнилось старое полотно – картина Александра Ивάнова «Явление Христа народу».

– Художник писал эту работу больше двадцати лет. Сделал сотни этюдов. Типы людей, изображённых на полотне, искал повсюду и передал их с живописной точностью. Но есть ли на полотне Христос? Есть знак – маленькая фигурка на заднем плане, есть название картины, но Бога, по-моему, там нет. Это ведь не каждому дано – узреть Господа. Иной на икону смотрит, даже намолённую, а ничего не чувствует. Отчего? Сердце не раскрыто. Возможно, гордыня затворила его. Благодать и не сходит. Нет места ей в сердце.

Вот в этот момент он, кажется, и увидел взгляд Луканиной – напряжённый, острый, вопрошающий.

– Так и в искусстве, в передаче божественного огня. Не нашёл художник нужного ракурса, не постиг Бога, вот и не случилось чуда. Что мы видим на том полотне? Спины, блестящие от воды, лица, по большей части профили. А глаз почти нет. Нужны глаза, чтобы в них отражался Христос. Но как этого добиться? Может быть, всех этих людей, стоящих на берегу, надо развернуть на сто восемьдесят градусов, то есть зеркально. Вот тогда и явятся их глаза, а в них – Христос, идущий по водам. По водам, аки по суху. Самого его нет, потому что он повсюду. Есть только золотая дорожка, как от солнца, по которой Он приближается.

* * *

Церковь стояла напротив театра. «Храм искусства» и просто храм, то есть искусственный храм и храм Божий. Из одного Родюшин плавно перешёл в другой, и здесь ему было теплее.

Завершающая служба, как всегда, началась с чтения вечернего псалма: «Солнце познά запад свой. Положил еси тьму и бысть нощь…» Так уже сотни лет христиане прославляют начало Творения, когда Господь премудростью Своей сотворил землю, наполнив её различными тварями – творениями Своими.

Родюшин поставил две свечи – на помин рабы Божьей Марии и во здравие – себе и смиренно замер с краю небольшой горстки прихожан. Его душа благодатно наполнялась теплом и тихим лучистым светом. В храме иной раз он так отрешался, весь отдаваясь на волю Божию, что, когда заканчивалась служба, не сразу приходил в себя. На сей раз мирское, пережитое за день довлело – и, чтобы отрешиться, он обратился слухом к хору. Певчие вступили без видимой подготовки, но ладно. Профессиональный слух, наверное, выделил бы отдельные голоса, но для него они сливались в единое и целое. Был ли тут ансамбль? Разумеется. Ведь храм Божий держится близкими по духу людьми и церковным каноном. А в храме мирском, где он провёл день, все – наособицу, все норовят про своё сказать и себя прежде показать, не заботясь об ансамбле, о гармонии. И это задача его, режиссёра Родюшина.

Служба шла заповеданным чередом. Творились молитвы, читались псалмы, следовали правила. Голоса священников – людей в годах – почти не отличались один от другого. А голос псаломщика, молодой и ещё не устоявшийся в службе, чем-то привлёк. Родюшин прислушался. Вместо «помилуй» звучало «омилуй». Волнуется, весь сосредоточившись на счёте, для чего тайком загибает пальцы? Или это особенность речи? В армии, приветствуя старшего, сокращают слоги: «здра… жела…» А здесь – «омилуй». В армейском усечении суть остаётся, а тут возникает что-то новое. Нет, наоборот – что-то будто более древнее, ещё до преданий и молитв, до сформирования старославянского языка.

Вот с этим «омилуй» Родюшин и вышел со службы. И всю дорогу катал на языке подобия: омой, окорми, овей, оборони, оголубь, обогрей, одушеви, ободри, обойми…

К себе в «берлогу» Родюшин пробирался задворками, потому что шёл вечерний спектакль, а ему ни с кем не хотелось встречаться, даже с билетёршами. Мимо директорского кабинета он крался едва не на цыпочках – цепенея от ужаса, как он шутил про себя и вслух, подыгрывая самолюбию господина импресарио. Но тут случилось непредвиденное. Как раз в эту самую минуту из кабинета директора выскочила Оля Горникова.

В текущем спектакле она была занята, судя по белому фартучку и наколке, в эпизодической роли официантки. О чём шёл у неё разговор с директором, можно было догадаться. Скорее всего о том, что её, выпускницу театрального училища, никак не устраивают такие – «кушать подано» – роли. И то, что Оля недоизлила на директора, в прямом и в переносном смысле обрушилось на Родюшина. Растрёпанная, зарёванная, она налетела на Родюшина и только что кулаками ему в грудь не застучала.

– Что вы все знаете