Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 51

– Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и всё. Меня никогда не любили женщины…

В дверях передней стоял высокий бледный юноша. Это был пятнадцатилетний сын Тулинских, плод их поздней любви. Лицо его выражало недоумение и даже гнев. Дескать, что же ты такое несёшь, папа! И только сообразив, что тут разыгрывается сцена из спектакля, вспыхнул, покраснел и в смятении кинулся к отцу, обнимая его и пряча в его седины своё юное лицо.

До чего это была душевная сцена – кто бы видел! У Родюшина при воспоминании её подкатил к горлу ком, а глаза завлажнели.

Луньков, понятно, заметил это и хоть догадывался, почему именно так Родюшин повернул разговор, от своего не отступил.

– Роль Аркадиной – Сусина роль. По её размеру… Сусанниному.

Родюшин не ответил. Но внутренне усмехнулся. «Роль по размеру». Это что – перчатка, которая как раз по руке? И уже вслух, но словно «реплику в сторону», обронил:

– «Я на левую руку надела перчатку с правой руки».

Нет, заключил про себя Родюшин, с переменой ролей он поступил правильно.

5

Зарождающиеся мысли Родюшин привык «выхаживать». Он с трудом удерживался на месте во время читки. Почти совсем не сидел на репетициях, то и дело вскакивая из-за режиссёрского столика, и ходил взад-вперёд по проходу, либо метался туда-сюда перед сценой. И даже в театральном номере, своей тесной «берлоге», он умудрялся устроить «беговую дорожку». Треть помещения занимали кровать и – впритык к ней – письменный стол возле окна. Остальное место «принадлежало» журнальному столику с двумя креслицами. Вот вокруг этого «острова Буяна» Родюшин и кружил: пять шагов вдоль, три поперёк, снова пять вдоль и три поперёк.

Что сегодня привело Родюшина к коловращению? Перелистывая чеховские страницы, он в одном письме наткнулся на такую фразу: «Когда на какое-нибудь определённое действие человек затрачивает наименьшее количество движений, то это грация». Грация – покатал он на языке. Это же врождённое качество Нины Заречной. Вначале она ещё не актриса, но грация в ней есть. Она, эта юная грация, покоряет Треплева, она увлекает Тригорина, пусть и на время – в силу того, что он уже искушён и устал от жизни.

Грация. Ему представилась Даша. Её рука с чайной чашечкой в солнечном луче, будто раскрытая чайная роза; точные, оттого изящные движения, затаённая загадочность. Вот! Вот то, что надо. И словно эхом – то, что надо.

Это ощущение или предчувствие давно бродило в его сердце, можно сказать – спервоначала знакомства, но впервые столь остро оно коснулось сознания. Номер мобильника можно взять у Ларисы. Зайти в литчасть, вернуть том Чехова, а потом и телефон попросить. Дескать, есть интервью с Питером Устиновым, где речь об Антоне Павловиче. Журнал британский. Даша – переводчица, преподаватель английского. Ей и карты в руки, то бишь перевод… Убедительно? Вполне. И с этим намерением, уже не мешкая, Родюшин отправился проторённым путём – проторённым собственным челом, усмехнулся он – на другую половину театра.

В литчасти, кроме Ларисы, никого не было. Так Родюшин подумал вначале и, входя, громко поздоровался. Но её скошенный влево взгляд остерёг его. Он молча прошёл к столу, и в проходе меж стеллажами, где стояло кресло, увидел молодого человека. Тот сидел, развалясь, и, казалось, спал, но глаза его были приоткрыты. В руке, безвольно свисавшей, дымилась сигарета, пепел падал на палас, рядом валялась небольшая плоская баночка. Родюшин мельком глянул в его мутноватые глаза и перевёл взгляд ему под ноги. Нормальному человеку вполне достаточно, чтобы заозираться в поисках пепельницы или на худой конец подставить под пепел ладонь. Этот – нет, этот даже не пошевелился, пребывая в одному ему ведомых эмпиреях. Левая щека Родюшина непроизвольно дёрнулась. Он подошёл к столу и демонстративно отвернулся от сидельца. Лариса была сама не своя, даже с лица, кажется, спала, словно вмиг потеряла свою формирующуюся дородность. Она смотрела на Родюшина виновато, а в глазах её, карих и глубоких, сквозила затаённая боль. Он не стал ни о чём расспрашивать, ничего объяснять, положил книгу на стол и прямо попросил номер телефона, назвав имя. Тут Лариса и вовсе удивила: она метнула настороженный взгляд влево и приложила палец к губам. Всё это озадачило Родюшина, однако не настолько, чтобы пуститься в расспросы. Взяв листок с написанным номером, он коротко кивнул, не попытавшись при этом хотя бы улыбнуться, и вышел.

* * *

Был понедельник – у актёров выходной. Дашу он встретил на служебном входе. Вахтёры её знали и пропустили бы без него. Но он намеренно это сделал, чтобы избежать всяческих домыслов, и попросил ключ от репетиционной. Мысль пригласить её в свою «берлогу» он отверг с самого начала, дабы не вносить лишних сложностей.

В репетиционной было свежо – отопление ещё не включали. Он пожалел, что нет солнышка, в луче которого так трепетно выглядела тогда Даша. Но подумал, что и это знак, ведь именно без солнца, в сумраке должно происходить действо. Держалась Даша независимо и чуть настороженно. Пальто сняла сама, жестом отведя его услуги. А шапочку ажурную не сняла, укрыв от его глаз свои озорные – как тогда увиделось – кудряшки, оттого выглядела сейчас по-другому – деловитее и отчуждённее. Он и это воспринял как знак. И даже глаза свои зелёные она умудрилась как-то пригасить, не распахивая их, а словно прикрывая.

Родюшин попросил её прочитать текст – пьесу Треплева, то есть монолог Заречной.

– Мне надо уточнить тональность, провести сравнительный анализ. Я пробую разные женские голоса, чтобы найти золотую середину.

Он говорил несколько туманно, сам сознавая это, но поправлять себя, уточнять что-то не стал. Зато набросал некую экспозицию – это он сам так назвал.

– Треплев сочинил пьесу о том, что будет через двести тысяч лет. Уму это непостижимо. Но сердцу – возможно. Перед нами пространство. Бога в нём нет. Восходит луна. Солнца тоже нет. Оно погасло вслед за Богом. Бог оставил землю, и солнце погасло. Лишь привидения – тени героев и мерзавцев – блуждают над землёй. Тени героев – в мировой душе, которую представляет актриса, а тени отребья – в болотных гнилушках. Над всем этим царит дьявол. Он беспрестанно создаёт хаос, в котором нет места разуму и подлинному чувству – одни животные инстинкты. Таков удел человечества, которое, похоже, стремительно к этому катится.

Даша, конечно, была удивлена. И его предложению, и его монологу, однако выразила это только взглядом, на