Песочные часы арены - Владимир Александрович Кулаков Страница 47

Пашка нагулялся, надышался. Утомился. Его физиономия слегка обгорела. Он присел на лавочку под сенью раскидистого бермудского кедра близ двухэтажного белоснежного отеля. Бутерброды съедались один за другим с каким-то небывалым зверским аппетитом. Хо-ро-шо!..

Прилетел местный хор воробьев. Они нестройно пытались очаровать Пашку своими руладами, получалось плохо – ну не соловьи они, не канарейки! Попытались станцевать, но кроме подскоков тоже ничего не выходило. Тогда они гомонящим цыганским табором попросту стали приставать – заскакивать на скамейку и заглядывать в глаза. Чирикали громко, требовательно. Без переводчика было понятно – стыдили! Пришлось делиться.

Пашка разбрасывал кусочки, воробьи клевали, чирикали уже сдержанными сытыми писками – явно благодарили. Вдруг прилетел какой-то короткохвостый, отчаянный, бесстрашный. Сел Пашке на руку и, поглядывая озорным глазом, стал в наглую клевать недоеденный бутерброд. Попробуй тут пошевелись. Пашка от умиления чуть было не чмокнул того в серо-коричневый затылок, расплывшись в улыбке.

– A-а, Шорти! – услышал он рядом голос. – Этот у нас тут самый смелый, никого не боится. Даже кошек! Вот хвост потерял в бою.

– Ну, привет, Шорти! – Пашка чуть шевельнул рукой, словно протягивал ее бесстрашному воробью. Я, как видишь, тоже… в шортах…

По пути на корабль Пашка купил бутылку местного рома «Goslings» в подарок. В спиртном он разбирался неважно, почти не пил, так, по мелочам, сухое на праздники, шампанское. Привлекла его этикетка на бутылке. Там было написано «Black Seal Bermuda black rum» и изображен тюлень, который балансировал на кончике усатого носа бочонком с ромом. Выглядело забавно, по-цирковому. «Хороший будет подарок для наших…» Жаль, дяде Жене нельзя…

Снова «Норвежский прорыв» утюжил соленую гладь океана от Бермудов до Нью-Йорка и обратно. В который раз Пашка вглядывался вечерами в горизонт, ожидая появления Зеленого луча. Сердце его замирало в предчувствии – вот-вот, сейчас, ну же!.. Розовый диск прятался, в очередной раз обманув ожидания. Пашка вздыхал, успокаивал себя – завтра…

Чего он ждал? Чуда? Какой-то тайны, которую доверят только ему? Умом понимал, что это всего лишь физика, оптическое явление, которому есть объяснение. Но было в этом что-то такое, в чем его душа и мозг не желали разбираться, просто ждали…

Он вглядывался в горизонт и представлял, что за ним, где-то там, в далекой Москве, сидит сейчас на Арбате одинокий художник, его дядя Женя. Тот, со своей затаенной надеждой и мечтой, смотрит в вытянутый узкий прямоугольник неба, зажатый с двух сторон Арбатскими домами. И ждет… Чего? Наверное, в жизни каждого человека есть свой Зеленый луч…

Глава сорок вторая

Пашкино уединение в этот предзакатный час было нарушено. Солнце уходило в завтрашний день. Легкий, чуть прохладный ветер приносил непередаваемые тонкие запахи безграничного океана. Было свежо. До горизонта прозрачно и умиротворенно. Вокруг – Вечность, отороченная ускользающей сиюминутностью…

Они появились неожиданно. Лифт доставил их на пятнадцатую палубу, и они оказались на площадке с шезлонгами, забранной блестящими леерами. Она в светлом платье. Высокая, стройная. Красивая. Лет сорока. Со скорбно опущенными уголками рта. Он в белоснежном костюме, белом галстуке на черной сорочке. В шикарной белой шляпе. Сдержанно улыбающийся. На аскетичном, не лишенном мужской красоты лице написаны решительность, воля и все признаки бесспорного лидера. Такие подчиняют себе мгновенно и беспрекословно. Пашка взглянул на него и не смог оторвать глаз. Было в этом человеке что-то голливудское, киношно-американское, неудержимо дикое и свободное. По лицу, изрезанному морщинами, можно было предположить, что тому за шестьдесят. Он восседал в инвалидной коляске, словно на троне, с видом монарха. Спина прямая, подбородок поднят, глаза смотрят вперед, точно зная цель и путь. Нижняя часть его тела была прикрыта пледом. Руки помогают колесам двигаться и выбирать направление.

Она его подвезла к ограждению и остановилась, глядя на бескрайность водной пустыни. Потоки морского воздуха, вызванные движением лайнера, теребили ее волосы и платье. Он, замерев, тоже вглядывался в горизонт. Смотровая площадка пятнадцатой палубы явно была целью их прогулки. И они ее достигли.

Пашка, сам не зная почему, вдруг, взял соседний с ним шезлонг и направился к этой паре.

– Пожалуйста, садитесь! Вы, наверное, устали. – Он поставил парусиновое кресло рядом с коляской и сделал обратный шаг к своему шезлонгу.

– О! Благодарю вас! – Ее английский был безупречен, но…

– Могу поклясться, он не американец! – Низкий строгий голос враз лишил Пашку гражданства этой страны. Сидевший в инвалидной коляске даже не оглянулся на него.

– Думаю, европеец. Что-нибудь из стран бывшего Варшавского договора. Только там еще остались представления о мужском достоинстве и чести.

Он это произнес, обращаясь к своей спутнице. Сказал по-русски, практически без акцента, но с каким-то архаичным построением фраз и набором слов, давно вышедших из употребления.

Пашка едва не подпрыгнул от неожиданности. «Ничего себе парочка! Гусь да гагарочка!» – вспомнил он присказку своего отчима. Пашка внес ясность.

– Я русский. Из России.

Теперь пришло время подпрыгивать строгому гусю с гагарочкой.

Она посмотрела удивленными широко раскрытыми глазами. Он же снова не удостоил Пашку даже поворотом головы. Лишь скрипнул голосом:

– Что и требовалось доказать…

Потом снизошел, резко развернул кресло. Вцепился взглядом. Острым, строгим, гипнотическим. Перед ним стоял молодой парень в светлой рубашке и летних льняных брюках. Простой, открытый. Явно не «мажор».

– Каким ветром вас сюда занесло, молодой человек? Тут недельный тур стоит целое состояние! Вы кто, сударь?

– Я артист. Здесь на гастролях по контракту.

– Певец, музыкант? – Он строго осмотрел его с ног до головы. Делал это бесцеремонно, не стесняясь. Следующим шагом оставалось только ощупать Пашку, оценив физические кондиции, прежде чем его купить или продать.

– Нет. Я жонглер. Цирк.

Тут впервые на лице говорившего с ним тенью промелькнули какие-то эмоции. Его светло-голубые глаза, чуть замутненные возрастом или сокрытым недугом, прищурились, еще раз пробежались сверху вниз и обратно. В них было и плохо скрываемое презрение, и удивление, и желание познать тайну такого выбора судьбы.

– Хм! Жонглер! Так называли когда-то в благословенной Франции бродячих певцов и музыкантов. – Он вдруг стал цитировать Бродского, пристально глядя в глаза Пашке, словно собирался проникнуть в его душу и мозг, пророча его дальнейшую судьбу:

Мимо ристалищ, капищ,

Мимо храмов и баров,

Мимо шикарных кладбищ,

Мимо больших базаров,

Мира и горя мимо, Мимо

Мекки и Рима,

Синим солнцем палимы,