Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 44

А баба Маша говорила:

– Выпей, Слава! Ты ещё ничего, держишься. Там, говорят, в тюрьме, от туберкулёза много умирают. Надо выпить иногда, чтобы душа от тоски не лопнула. Попробуй молиться, у родителей иконы есть. Я, когда тяжело на душе, думаю: во время войны наши в окопах зимою, в мороз, как тяжко им было бить врага! И, веришь, легше становится. Мы-то не на войне, а стонем порою, ну, видно, таково нутро человека. У нас в церкви есть одна баушка, старая, и, точно знаем, что в тюрьме у неё никто не сидит. А она наделает закруток разных с огорода и по тюрьмам отправляет, договорилась как-то, чтобы принимали. Сколько ни расспрашивали, ничего не говорит. Только недавно сказала: «Им тяжельше, чем нам, Бог мне велит так делать». Удивительный наш народ, Слава, удивительный и добрый, ну, ясное дело, и дерьма хватает, но я в общем толкую…

Вячеслав Горшенин взглянул окрест. На месте тех могилок, которые он видел до срока, вырос лес. Сколько тут человеческих судеб схоронено! Вот если умер, то уже всё, чего исправить хотел, не получится, а подумать, сколько людей заблудившихся в жизни?! Хотели исправить ошибки, а тут: раз – и смерть настигла. Идя на могилки мамы и отца, Вячеслав встречал немало знакомых фото на памятниках. Девяностые прошли такой кровавой полосой, словно эпидемия.

«В той медной купели, в которой меня крестили, сколько младенцев побывало… Так подумать, все мы из одной купели, но почему потом так всё разно в жизни?»

Таков человек: глядя на погост, о многом задумаешься… Баба Маша немного запьянела, а говорок у неё просто чудо чудное:

– Я, Слава, придём домой, куртку тебе дам Валеркину. Ты не старик, негоже ходить в отцовском. Она новая, он, паразит, не носил совсем, у него много одёжи, бизнесмен, что поделашь. Только ты от куртки не отказывайся, встанешь на ноги, тогда всё по-другому будет. Я, когда твоих родителей похоронила, приметила одну маленькую сосёнку, а тут, хошь не хошь, наблюдение образовалось. За эти годы деревце метров восемь стало, ну, стволом ещё будет долго крепнуть, медленно растёт сосна. И ты, Славка, крепни, не раскисай. Чё толку от кислятины, многие нюни поразвесили, а это дело разве? Сидят на жизнь обижаются, все виноваты, одне они невиновные. А много кто даже картошку не садят, а у нас столько земли. Я одного старика знала, Лисичкин фамилия, раскопал он огород на заброшенных полях, картошку посадил, так в конце июля непути давай воровать у него картошку. Он стал жить прямо в поле, шалаш себе построил и двадцатого августа вырыл свою картошку. Пенсию получает человек и картошкой запасся, молодец. Эх! Жалко мне его было, продукты закончатся, бежит в квартиру, да пенсию надо получить, всё за картошку переживал. А добрый был, всегда улыбался, даже когда худо было. А зимою пошёл на рынок, пенсию получил, со всеми торгашами подолгу разговаривал, от одиночества это, наверно, про картошку свою рассказывал, торгашки-то даже купили у него несколько вёдер. Он тогда мяса купил, рыбы, пошёл домой, напали на него, отобрали пенсию, продукты. Лежал, избитый, на снегу, старый, сил подняться нет, никто не подошёл, а он всё-таки поднялся, дома отлежался. Потом мне рассказывал, что дома одной картошкой питался, я плакала, дала ему и сала, и рыбы, и тушёнки. А он отказываться стал, молотит мне, де, я уж отлежался, пенсию принесли, насилу уговорила взять от меня продукты. На следующий год он уж не посадил картошку, помер, жалко мне до смерти Лисичкина. Бывало, придёт на базар, всем настроение поднимет, такой вот человек. Парень мне один про Лисичкина рассказывал. Огород у парня был большой, а в огороде целый лес стоял, не весь участок был разработан, лес не трогали, но всё было загорожено. А Лисичкин тогда с женою там дачу имели. Дак он к этому парню подошёл и попросил, чтобы они с женою в этом лесочке посидели, праздник, Троицу, отметили. Удивился тот парень, жалко ему разве, конечно, разрешил. Мы с тем парнем однажды на базаре встретились, в рюмочную зашли и помянули деда Лисичкина. Дед потом один остался, жена болела, дети поразъехались. К чему это тебе, Слава, говорю: до последнего не раскисал дед Лисичкин. Я, Слава, когда на деда напали, про тебя вспомнила, ох, ты бы им дал по мордам их бесстыжим.

Вячеслав слушал бабушку Машу, о чём-то думал.

– За деда бы точно врезал. Нелюди они, те, что стариков обижают. А про себя думают, что умные, только это всё от глупой гордыни.

Настало время посадки картошки. Баба Маша дала Вячеславу семена и сказала ещё, что даст досок, чтобы сделать парник под огурцы. Горшенин копал огород лопатой, был это уже целяк, копалось трудно, но спортивное прошлое помогло выжить в тюрьме, а тут, на свободе, никто не торопил, передохнув, снова принимался копать. Ещё до копки он перебрал полы в старой бане и теперь с немалым удовольствием парился. Берёзовые веники принесла баба Маша.

И вот огород уже посажен, а Вячеслав думал, где найти хоть какую-нибудь работу, и от таких дум было погано на душе. Баба Маша всё подкармливала его, а Вячеслав, немало походив по городу, пока не нашёл ничего. Правда, в двух местах вроде бы уже брали, но потом отказали.

Баба Маша обратилась к сыну Валере, тот отмахнулся.

– Мам! Ну как взять его на работу, он же сидел, чего ожидать от него?

Мать ответствовала так: – Оно, понятно, сидел, только я, сынок, за восемьдесят лет, знашь, сколь людей повидала? Я Славу на погосте у родителей его силком только выпить заставила. Да и работает он, знашь как? Я видела. И летний водопровод вон как умело сделал, вам некогда матери помочь, а он и мне всё наладил. Любо-дорого поглядеть, сам видишь, не слепой, чай.

Валера с детства плохо знал Славу, тот всё по соревнованиям, местная знаменитость. А теперь что делать? Решил: «Мать моя умная. Попробую…» Стал Вячеслав работать у Валерия, помогли навыки сварщика, невольно вспомнилось, что учился в ГПТУ, а учиться-то толком некогда было, одни соревнования. В один из дней попросил своего мастера, Бориса Сергеевича Клюева, научить: как сваривать металл. К тому же, пока они учились, их посылали на производственную практику, а там с мужиками наравне работали. Половину денег за работу забирало училище, половину платили ученикам. На первую получку, сто двадцать