Жакаранда - Гаэль Фай Страница 43

Альфред ушёл, а мы втроём остались сидеть в гостиной как громом поражённые. Будто пережив бурю.

– Брат, я всё тебе объясню…

– То, что сказал Альфред, правда? – глухо спросил Клод.

– Ты знаешь всё, что я сделал для тебя и сирот. Ты знаешь, что я не плохой человек.

– Ответь. То, что сказал Альфред, правда?

– Брат…

– Ты предал меня, – прорычал Клод, сжав челюсти и кулаки. – То есть ты не был сиротой? Твои родители не погибли в девяносто четвёртом?

– Прости! Мне было стыдно. Мы не выбираем того, что делают родители.

– А Дворец? Тех, кто раньше в нём жил, тоже твои братья убили, да?

– Клод, я к этому отношения не имею.

На сей раз Сартр был по-настоящему разбит. Он плакал как ребёнок. Я, оцепенев, следил за их разговором.

– Ты поселил нас там, где твои братья убивали?

– Только чтобы спасти нас. Прости меня, брат!

– Хватит! Больше никогда не зови меня братом. Я открыл тебе сердце и душу, а ты по ним прошёлся.

Клод поднялся и вышел из дома. Я глядел на осевшего, раздавленного Сартра и не мог пошевелиться. Наконец он поднял на меня красные от слёз глаза.

– Я не в ответе за поступки отца и братьев, Милан, – повторил он.

– Но ты в ответе за правду. Надо было сообщить об их преступлениях, рассказать Клоду, как всё было.

– Я не мог. Это же моя семья, понимаешь?

– Не проси меня понять.

– А что я должен был делать? Отречься от семьи? От родных?

– Такова цена любви Клода. Что-то приходится терять.

Клода я в ближайшие дни не видел. В итоге Сартр всё отдал Альфреду. Он боялся проблем с правосудием и предпочёл расстаться со своим “сокровищем”. А потом сам ушёл из дома. И даже из района исчез. Я остался один. По пустым комнатам, которые я раньше видел в завалах вещей и пыли, бродило грустное эхо.

Когда прошло десять дней, а вестей от Клода всё не было, я сел на автобус до Кибуе. Может быть, Клод у Альфреда. Автобус высадил меня в центре, и дальше я пошёл пешком, мимо церкви Святого Иоанна на высоком мысе, где от видов вокруг захватывало дух. Дорога вела вниз, к побережью в бурной зелени. Вечернее озеро было глубокого синего цвета с серебристыми бликами. Бриз дул мне в лицо, пуская рябь по воде и приятно забираясь в волосы. Я сошёл с асфальта на белую песчаную тропинку в звёздной россыпи кристалликов слюды, которая вела на самый конец полуострова, засаженного пальмами, фикусами, гревиллеей и фруктовыми деревьями. Низкие лучи проникали сквозь ветви, расчерчивая дорогу полосками света, в которых клубилась безобидная мошкара. В воде шумели дети, а между двух островков в озере мокло стадо коров, из воды торчали только их длинные рога. Высоко в небе пронеслась треугольником стая ибисов. Наконец тропа вышла к белому деревянному шале на берегу. Панорамные двери были распахнуты настежь, бриз раздувал занавески, а из глубины дома звучала музыка. Внутри всё было идеально восстановлено. По трём стенам гостиной шли огромные стеллажи, вмещавшие коллекцию, некогда обитавшую во Дворце. Все книги и пластинки, знакомые мне по пыльным стопкам, были расставлены аккуратными рядами. Я позвал Альфреда, постучался в двери спален, но дом стоял пустой. Было странно вновь оказаться здесь в одиночестве, через столько лет после тех напряжённых выходных со Стеллой, Клодом и Сартром, когда мы трудились над её сочинением. Выйдя на террасу и усевшись лицом к озеру, я вспоминал те дни. Музыка летела прямо в небо. Я не знал, что это – любовная баллада или молитва на суахили. Голоса Макебы и Белафонте изящно сплетались, лёгкая и хрупкая “Малаика” витала в воздухе, пленяя и заставляя тосковать.

Солнце только-только зашло, когда на воде показалась, а потом и причалила к пирсу лодка. Альфред вернулся от рыбаков из ближайшей деревни, куда плавал за рыбой. Он попросил меня помочь с ужином так, будто я был здесь всегда. Зато про Клода он совсем ничего не знал. Ночь выдалась прохладная, так что он разжёг камин, и мы поужинали, сидя перед огнем. Он принёс мне пива, сам же по-прежнему пил воду. В прошлый раз, из-за спиртного, радости от встречи и шокирующих откровений о Сартре, я даже не успел поговорить с ним про 7 апреля.

– В день памяти я видел тебя на стадионе. Ты знаком с Евсевией?

Он, похоже, удивился.

– Да, а что, ты тоже?

– И очень близко. Они с моей мамой дружат с детства. И мы с ней дружим.

– Ну и ну… А я ещё говорил: вдруг наша встреча не случайность…

Он задумчиво встал, сходил к холодильнику за пивом, молча сделал пару глотков и только потом продолжил:

– Я встретил её в геноцид. Мы тогда устраивали спасательные вылазки в Кигали и окрестностях. И узнали, что на юге, немного за городом, напали на церковь. Мы отправились отрядом в двенадцать человек, больше было нельзя, потому что передвигаться приходилось быстро и скрытно. Когда мы прибыли на место, шёл дождь, и это снижало вероятность встречи с врагом. В церкви от невыносимого запаха и вида тысяч разлагающихся тел солдат вырвало. Мы обошли всё, чтобы проверить, нет ли уцелевших, и один из наших нашёл в этом царстве зловония маленькую девочку. Ранена она не была, но говорить не могла. Она несколько дней просидела рядом с трупами родителей. Этот ребёнок, в клоаке самого дикого людского варварства… Я часто об этом вспоминаю. Куда бы мы ни смотрели, можно было только гадать, до какой жестокости нужно дойти, чтобы случился такой невообразимый кошмар. Убийцы даже статую Богоматери в алтаре обезглавили. В зарослях кустарника вокруг церкви мы нашли ещё выживших – всего восемь, из нескольких тысяч. Потом мы с ними двинулись назад. Кто-то мог идти сам, остальных несли на наскоро сделанных носилках. Шёл дождь, но месяц иногда проглядывал между тяжёлыми тучами, немного рассеивая темноту. Нужно было оставаться начеку. Когда мы шли через поле, я заметил в грязи тело. Женщину. Я хотел проверить, жива ли она, но солдат, с которым мы вместе держали носилки, шёл слишком быстро. Через пару часов нам повстречались наши патрульные, они переняли раненых, потому что сами мы совсем выдохлись. Мы уже двинулись дальше, но та женщина в грязи никак не шла у меня из головы. Она напомнила мне мать. Одно связанное с ней детское воспоминание. В Букаву, после того как умер отец, она впала в глубокую депрессию. Однажды она