Зеленая метка - Аня Свободная Страница 40

— Интересно, — сказала я наконец. — У вас с ним такие разные жизни, а в итоге вы оба оказались на одной стороне.

— Иногда пути просто пересекаются. Даже если начинались в очень разных точках.

После этого разговора я ещё несколько дней ловила себя на мысли, что Соколов, при всей своей отстранённости, оказался более вовлечённым в конкретные дела, чем можно было ожидать.

Смешанная нежность.

В ноябре и декабре видеозвонки с родителями стали происходить заметно чаще. После их летнего приезда напряжение заметно спало, но полностью не исчезло. Они видели, что я выгляжу спокойной, дети здоровы и веселы, дом ухоженный. Но где-то в глубине у них всё ещё оставались сомнения.

Родители в основном спрашивали про детей. Как Лусия, как Ваня. Я рассказывала, как Лусия целыми днями бегает по саду с лупой и просит папу показывать ей новых жуков. Про Ваню говорила, что ему в ноябре исполнилось четыре года, и он уже настоящий маленький исследователь — постоянно что-то пытается разобрать и спрашивает «почему».

Мама иногда улыбалась, папа кивал и задавал конкретные вопросы: хорошо ли дети едят, не болеют ли, как спят. Иногда просили показать детей на камеру. Я включала видео, и родители смотрели на внуков с какой-то смешанной тоской и нежностью.

Про Алехандро говорили мало. Родители спрашивали, как он, чем занимается. Я отвечала спокойно: работает над новым алгоритмом, много времени проводит с детьми, помогает по дому. Иногда добавляла, что он очень хороший отец.

Ни разу они не спросили про Лизу. Хотя знали, что она живет с нами. Наверное, в глубине души они даже были этому рады: лучше Лиза, которую они знали и которой доверяли, чем если бы у Алехандро появилась какая-то неизвестная женщина.

Один раз мама осторожно спросила:

— Аня… ты правда счастлива? С ним?

Я посмотрела прямо в камеру и ответила тихо, но твёрдо:

— Да, мама. Я счастлива. Уже очень давно.

Мама ничего не ответила, только тяжело вздохнула и перевела разговор на другую тему.

Лиза однажды услышала конец такого звонка. Когда я отключилась, она тихо сказала:

— Они всё ещё не могут до конца поверить. Даже после того, как сами здесь побывали.

Я кивнула.

— Пусть привыкают. Я не буду их торопить. Главное — они хотя бы начали разговаривать нормально.

Кошачий вопрос.

В нашем доме давно шла тихая, но упорная война. Предмет был серьёзный — кошки и обеденный стол.

Однажды, зайдя в гостиную, я увидела, как Сол спокойно сидела на обеденном столе и вылизывала лапу прямо рядом с тарелками.

— Опять! — не выдержала я. — Сколько раз я говорила: не пускайте их на стол! Это же еда!

Ваня, сидевший на полу с машинкой, радостно захлопал в ладоши и протянул к кошке руки:

— Киса! Киса на столе!

Лиза, которая как раз наливала себе чай, пожала плечами.

— Да ладно тебе, Ань. Они же чистоплотные. Пусть сидят, где хотят.

— Чистоплотные? — я сняла наглую серую кошку со стола и поставила её на пол. — Она только что с улицы пришла, по земле лазила. А теперь шерсть и грязь на столе, где мы едим.

В этот момент из кабинета вышел Алехандро. Он сразу понял, в чём дело.

— Опять кошки? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— Они не должны лазить по столу, — твёрдо сказала я. — Это негигиенично.

Лиза фыркнула.

— А по дивану и кроватям можно? Ты же их туда пускаешь.

— Это другое, — начала я.

Лусия, которая до этого тихо рисовала за уголком стола, подняла голову и серьёзно сказала:

— Сол хорошая. Она просто хочет быть с нами.

Алехандро поднял руку, останавливая нас.

— Девочки, хватит. Аня права — на обеденном столе им делать нечего. Особенно когда мы едим. А Лиза… можно было просто снять Сол, а не спорить.

Он подошёл, взял кошку на руки и почесал ей за ухом.

— Сол, ты слышала? Стол — запретная зона. Иди на подоконник, там солнце.

Кошка обиженно мяукнула и спрыгнула с рук. Лусия тут же погладила её и тихо сказала:

— Не обижайся. Просто стол — для людей.

Лиза усмехнулась.

— Вот так всегда. Монстр становится судьёй в кошачьих делах.

Я тоже слегка улыбнулась, хотя всё ещё была недовольна.

— Просто я не хочу, чтобы дети ели со стола, по которому ходят кошки.

Алехандро кивнул.

— Согласен. Давайте заведём правило: стол — только для людей. А у кошек и так весь остальной дом и сад.

Лиза театрально вздохнула.

— Ладно. Буду следить за хвостатыми. Но если Пирамидон или Лу опять полезут — я не виновата.

Споры вспыхивали ещё несколько раз, но кошки по-прежнему заскакивали на стол, когда им вздумается. Мы ругались, сгоняли их, вытирали следы лап — и через десять минут кто-нибудь из кошек снова сидел рядом с тарелками, будто так и должно быть.

Алехандро при этом особо не настаивал. Иногда он даже делал вид, что не замечает, как очередная кошка устраивается между хлебом и масленкой. Видимо, для него это было не самой важной битвой.

В конце концов мы просто махнули рукой. В этом доме кошки всё равно делали то, что хотели.

Подпись на обороте.

Переписка Алехандро с матерью продолжалась. Она была осторожной, но постепенно становилась чуть теплее. В конце ноября мать написала, что разбирала старые семейные бумаги, письма и фотографии.

Саша, я нашла эту фотографию среди старых бумаг. Это моя бабушка, мама бабы Кати, у которой ты так любил жить в деревне. Я ее немного помню — мне было 8 лет, когда она умерла.

В письме была прикреплена отсканированная с обеих сторон фотография пожилой женщины в старомодном платье. Алехандро долго смотрел на экран, потом показал фотографию мне и Лизе. На обороте фотографии чьим-то аккуратным почерком было написано: «Мария Львовна Громова-Гольдберг, 1966 год».

Лиза присмотрелась к подписи, несколько секунд молчала, а потом вдруг начала хохотать.

— Ну вот. Теперь всё понятно, — сказала она, когда немного успокоилась.

— Что понятно? — спросил Алехандро.

— И умище, и изворотливость, и эта твоя странная любовь к еврейским анекдотам. Я ведь всегда чувствовала, что здесь что-то не так. Монстр-то наш, оказывается, с еврейскими корнями. Теперь ясно, откуда у тебя такой талант