Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 37

Не люблю я таких. Я, конечно, не про сытое брюхо говорю. В заводских наших столовых вкусно кормят, грех жаловаться. Тут глубже, Сергей. Я сама, когда в столовой поем, думаю: сколько всякой еды, и каждый день ведь разное готовят! И ещё думаю: вот бы маму мою любезную за такой столовский столик усадить! А она, если бы жива была, сказала бы мне: «Дочка, каши и всё, боле ничего не надо». Экономила бы мои деньги. А уж я бы разошлась – какая каша? Котлетами, шницелем, жаркое, всем бы угощала. Да вот не вышло. Россия наша, конечно, победила фашистов, а мамы после Победы не стало. Сколько людей не на фронте, в тылу, дуба дали, то нам неведомо. А это для каждой семьи горе горькое. Мы с отцом, он на войне ногу потерял, не жили – выживали. Несут мамочку на погост, а мы с сёстрами не плачем, а воем, словно волки.

Полина Семёновна замолчала. Мне надо было бежать, выполнять производственное задание, но что-то удерживало, а она, сердешная, снова заговорила:

– Ты вот молодой, а уже понимаешь, что воровать нельзя. А они уже никогда этого не поймут. У многих уж башка вся седая… Одному такому недавно высказала, обиделся, не здоровается. Мимо, высоко задрав голову, проходит. А я вот взяла и остановила его. Говорю:

– Васька ты, Васька! Седой весь, двадцать пять лет вместе работаем, чего обиделся? Не дала тебе молоток с гвоздями? Так не крал бы, когда я отвернулась, а попросил бы, я бы и дала! Васька, все мы подохнем, но ведь надо взять в разум, что надо добро делать людям, тогда, может, кто и помянет.

Дала ему легонько в грудь кулаком, и улыбнулся Василий. Обнял меня, постояли, посмеялись, былое вспомнили. А чё, молодые были, всякое бывало. Он, Васька-то, однажды на работу не вышел. По молодости ещё дело было. Знала, выпил крепко. Хотели уволить, строго у нас, собрали комиссию, а в комиссии кто? Свои же рабочие. Одна только из верхних кабинетов спустилась. Я знала её, всё перед начальством она лебезила, противно глядеть, да глаза не замажешь глиной, если вместе работаем. И давай стукачка эта трезвонить: уволить, уволить по тридцать третьей статье! А потом с такой статьёй куда устроишься? Я, было, с ней сцепилась. Говорю: хороший парень и работает, дай бог каждому, не то, что ты, в кабинете сидишь, дармоедка.

Смотрю на Василия, он, бедный, весь скукожился. Как бы удар не хватил, думаю. И такое меня зло взяло! Ведь, правда, на нашей шее сидят, да и гадят ещё. Говорю в сердцах: не посмотрю, что стукачка ты, по роже дам.

Она выскочила, побежала жаловаться начальству. Вижу, дело плохо. И чего я тогда удумала: знала, что у Васьки жена на сносях. Говорю, жена, мол, у него родила, имеет право человек выпить. Ой! Василий аж побледнел. Ну и простили, спросили только, чего молчал. А он, как бычок в стойле, на меня преданными глазами смотрит. Говорю: волнуется человек, понять должны. А жена у него в этот же день и родила.

Не удержался, задал вопрос:

– У стукачки той вышло тебе навредить?

– Да что ты, Сергей! Начальство кто? Люди! Они ко мне хорошо относились, не знаю, почему, но хорошо, даже уважали…

…Настали 90-е годы, я уже не работал в цехе. И вот встретил на улице Семёновну. Она тут же мне две шоколадки даёт. Я, было, отказываться стал. А она:

– Бери, Сергей! Нам пенсию дают деньгами, а вы, молодые, за так работаете, за продукты. И то, когда вам деньги дадут, никому не известно.

Помню, обнял её, а к сердцу такое подкатило, что вот-вот заплачу.

– Ну, ну, будет тебе, Сергей. Выживем, у нас Россия наша великая, людьми великая. Я ведь много людей повидала. В одном только нашем цехе работало тысяча человек. А сколько уволилось, устроилось где-то, умерло? Мальчишкам своим дашь шоколадки, но и сам попробуй, пусть видят и понимают, что всё в семье поровну должно быть. Поначалу не поймут, а потом польза будет.

Помню, вёл из детского садика младшего сынишку, из школы выходят люди, и знакомый сварщик Анатолий говорит:

– Вот, Серёга, Семёновну нашу похоронили. В школьной столовой поминали.

Вовек не объяснишь, что на душе бывает в такие скорбные минуты. Привёл сына домой и, хоть денег в семье всегда острая нехватка, тем более в то-то время, пошёл в магазин, купил бутылку и выпил стакан залпом, чтобы душа не лопнула…

Подаренные мне Полиной Семёновной плоскогубцы, отвёртки и другие инструменты служат мне уже немало лет. Наши советские инструменты намного лучше, чем наводнившие страну китайские. Наши – вечные, закручиваешь шуруп отвёрткой, забиваешь молотком гвоздь, чинишь летний дачный водопровод – и невольно вспоминаешь дорогого человека, нашу Семёновну. Жалуется человек на жизнь. Сколько такого происходит? Недовольны бывают люди по разным причинам, и каждый случай особый, но есть и такие люди, их, слава богу, немало, что несут свой крест терпеливо, не жалуясь, понимая нашу всегда непростую жизнь, и при этом несмотря ни на что, радуя других…

Сейчас мне пятьдесят семь лет. И я помню нашу Семёновну, помню и люблю. Велика людьми наша Россия…

А вы и живите

Шёл тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. К столовой с песней маршировали солдаты. Подойдя к одноэтажному зданию с толстыми, покрашенными в белый цвет стенами, остановились. Было солнечное уральское утро. Великое множество озёр в этом удивительном крае России уже скинуло с себя прохладный, густой туман, но пока он был, то казалось проезжающим на работу в часть офицерам, что вроде похожа картина сплошного тумана на пожары, только нет, нет, и, слава богу нет, не пожар это был, а рассвет над могучим, спасшим когда-то всю Россию от долгов демидовским Уралом.

Прапорщик Сергей Георгиевич Носов внимательно осматривал внешний вид военнослужащих. Высмотрев, что у одного солдата коленки были в грязи, подошёл к нему, отобрал пилотку. Солдат дослуживал второй год, и, наверное, потому, многие сослуживцы прямо-таки смело и отчаянно стали защищать друга. Младший сержант Евгений Никуличев, боксёр, родом из Ленинграда, громко и очень возмущённо говорил прапорщику:

– Чего взъелся? Толька связь налаживал, в части проверка, и чего бы мы все без связи? Все