Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева Страница 37

впрямь потихоньку приторговывала и при случае не прочь была спекульнуть – но кто же не без греха, и не от хорошей жизни это делалось. Она считала ниже своего достоинства опровергать такие вздорные сплетни. И только при случае встретив поперхнувшихся одним куском товарищей по несчастью, она молча, в лицах показывала им жестами и мимикой, как натягивала бечевку, а они глупо выпучивали глаза. Это было неосторожно с ее стороны: если приводишь гостей в глухое бешенство, они объединяют свои усилия для мщения.

Меня эти мелкие дрязги задевали лишь постольку-поскольку. Она издевалась над своими завсегдатаями и сотрапезниками из любви к искусству или из мщения, а я был чем-то вроде публики, глядящей из темного зала на освещенную сцену. Мне хватало и зрелищ, и хлеба.

Словом, с того первого зимнего дня, когда я, проснувшись, подкрался к окну и впервые увидел занесенные снегом крыши соседей и дымки над трубами, и чуть ли не до 23 февраля я катался как сыр в масле: отъедался на чужих харчах и грелся у чужого огня. Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. Верно думают в народе: вор наводит хворь. И не узнаешь собственное жильё, как проникнет в него жульё. Накапливаясь, мелочи перестают быть незаметными. Вот как-то раз хозяйка прилегла на кровать, повернулась к стенке и, уставившись в нее, насмешливо сказала: «Закуривай, что ль, Стрелок!» Никаким оружием я не разжился, и если что и стрелял, то только хозяйские сигареты. Поскольку в этот момент никого, кроме нас двоих, в доме не было, и тишина стояла такая, что было слышно, как цветы в горшках растут, слова гулким эхом прокатились по всем комнатам.

Хотя хозяйка меня не видела, ни к кому, кроме меня, они не могли быть обращены. В то же время ее восклицание было построено на том, что не требовало ответа, – я и не откликнулся, а призадумался, как его понимать. Разумеется, я не топал и не маршировал, никаким солдатом я не был, даже дезертиром. Никаких стреляных гильз, кроме папиросных, после себя не оставлял… Значит, она подтрунивала надо мной. Как говорится, «от чего солдат гладок? Поел – и на бок». В этом смысле я был, конечно, «солдат»: растолстел капитально. Это не то что сейчас: один пузень, и тот на спине, или по-другому: живот так впал, что между лопаток выпер. С первого слова в диалоге со мной хозяйка нащупывала верный тон – тон легкой насмешки, который ни к чему ее не обязывал и оставлял ей свободу действий для развития событий в любую сторону по любому сценарию.

Первым ее шагом стали неформальные консультации с местными законниками. Строго говоря, ей и шага никакого не надо было делать. В деревне ведь как: стоит состроить растерянное лицо – и советчики сами тут как тут. Потому что на селе хватает готовых к действию блюстителей порядка. А иначе и быть не может: вокруг всякой не совсем еще умирающей деревни, где есть чем поживиться, где работает школа и раз в неделю открывается клуб, постоянно ошивается жульё и отребье. И вот эти темные, наподобие меня, личности ищут любую лазейку, чтобы проникнуть в чужое жилище. Сам я не состоял ни в какой преступной группировке, а если состоял, то мы, ее члены, потеряли друг друга. Кроме того – может быть, тут сыграл роль воровской фарт, – первая же дверь, которую я толкнул, оказалась незапертой. Поэтому лично я не уверен, что мы так опасны и вездесущи, но важно, что такого мнения держится местное население.

Поскольку до города с его оперуполномоченными далеко, гора сама идет к следователю, потому что следователь никогда не пойдет к горе, а сельский участковый ничем, кроме протокола, не поможет. Да и не поедут они на село – у них своих происшествий по горло, постольку в деревне существует нечто вроде системы самообороны. Толку от нее, наверное, не больше, чем от добровольной пожарной дружины. Но и не меньше.

Большинство домов там похожи на крепости, некоторые хозяева не только спускают с цепи собак, но еще и заколачивают на ночь окна и двери, и, идя по улице, огражденной с двух сторон двумя плотными стенами высоких заборов, диву даешься, до чего она похожа на глубоко эшелонированную оборону. Странный лабиринт, в котором сколько угодно выходов и ни одного входа. Нежеланный гость, заходящий в деревню с любой стороны, легко проходит ее насквозь и растворяется опять-таки в чистом поле. С холода явился – на холод и запропастился. Постоянная осада деревни, со всех сторон грозящие наскоки и еще более могущественная защита от вторжения приводят к тому, что, с одной стороны, всякая мало-мальски приличная деревня полна блюстителей порядка, а с другой стороны, большинство их изнывает от безделья. Всем им хочется размять ноги и почесать языки, но незаконных проникновений в чужое жилище и краж меньше, чем желающих поучаствовать в процессах по этим делам. Редкий службист, услыхав о случае прорыва круговой деревенской самообороны, мужественно скажет: «Моя хата с краю – я ничего не знаю». Большинство, наоборот, старается выведать, где только начинает пахнуть… нет, даже не самим процессом, а слабой его возможностью, – стекаются поближе к этому месту. Как говорится, ворона летит на падаль, а на дохлую ворону ползет рак. Наибольшее рвение проявляют законники, по возрасту вышедшие в отставку. Доступ к следственной практике для них закрыт, и они стараются в теории не ударить в грязь лицом. Но беда в том, что таких ветеранов с их богатым практическим опытом слишком много, и они пугают молодых судей, обратившихся к ним за советом, дюжиной рецептов, которые готовы выложить еще до того, как успеют выслушать все обстоятельства дела. Своего рода народный университет, большая часть выпускников которого получают дипломы юристов широкого профиля. Нет, судьями станут далеко не все, зато прокуроров, адвокатов и делопроизводителей пруд пруди. Высшее образование получают только следователи. Ротация кадров – очень демократично! Но эта категория претендентов с их бесценным опытом остается, как правило, не у дел. Впрочем, они не унывают, собираются небольшими группами и вершат собственное правосудие, вынося приговор в отсутствие судьи и подсудимого. Конечно, их решение не имеет юридической силы, но в будущем может повлиять на карьеру судьи и характер применения закона.

Но я забежал вперед: по моему делу начинались только неформальные консультации, они имеют очень большую важность, потому что могут предопределить приговор, хотя от них до суда – как до Москвы пёхом, или по-другому: семь верст до седьмого