Не место. Роман - Наташа Гринь Страница 35

в какой-то момент тоже взорвавшейся, понял бы, почему с могилой Родзевича, существованию которого мы обязаны за те две поэмы, нельзя так поступить. Ведь пока он лежит тут и к земле можно приложить руку, пролетев ей в своем воображении нижние слои земли, то есть еще эта связь – через невидимые, но представимые, а потому совершенно реальные рукопожатия (у них – объятия): меня и мертвого, мертвого и мертвого, мертвого и меня.

Разговор о том, чтобы окончательно найти тело поэта и поставить точку, выяснить наконец, где именно оно лежит, у раздвоенной ли сосны рядом с кладбищенской оградой или вовсе не там, а совершенно в другом направлении, все идет и, уверена, будет идти еще долго, очень долго – как идет он о поиске Атлантиды, Китежа или французского города Ис в Нижней Бретани. Его история, как и история каждого из нас, начинается с воды и водой же и заканчивается: Ис, столица земель короля Градлона, стоял недалеко от океанских вод защищенным огромным колодцем, спасающим город от наводнений. Немногие знали, что в колодце была потайная дверь – единственные городские ворота – и ключ от этой двери всегда висел на шее короля. Но вот однажды, в вечер всеобщего веселья и празднества, дочь короля по имени Дахут выкрала у заснувшего отца ключ от колодца, то ли по уговорам сатаны, то ли чтобы провести ночь с любовником, то ли зачем-то еще, и открыла секретную дверь. В тот же миг в крепость хлынула океанская вода, и город Ис – самый красивый в мире, по бретонским поверьям, – весь ушел под воду. Среди местных до сих пор бытует мнение, что город всплывет – только тогда, когда под воду уйдет Париж, ведь на бретонском языке Par Is означает «подобный Ису». Более скептически настроенные местные жители считают, что город действительно когда-то существовал, но его разрушение никак не связано с подводной сказкой – мало ли было других, более реалистичных причин: войны, землетрясение, наводнение. А руины Иса, говорят они, еще можно видеть в бухте Дуарнене, что по-бретонски – douar nevez – значит «новая земля». Новая земля? Новая земля – где-то я это уже слышала.

Стало быть, поэт исчез, как город, схлынул, как вода, как время, как вся прошлая жизнь. Не могут его найти, как в архивах Лубянки не могут по моему запросу найти досье Родзевича, работавшего за границей на Советскую Россию. Родзевич? Нет такого, такого не знаем и «сообщаем, что Центральный архив ФСБ России документальными материалами и сведениями в отношении Родзевича Константина Болеславовича не располагает». Заместитель начальника архива Д. Ю. Хохлов, подпись. Нет там его досье, нет сведений, ничего нет, а то, что было, – давно смыто соленой волной. Ведь если вы когда-нибудь видели, уважаемая Гринь Н., что происходит с бумагой, случайно или специально угодившей в морские воды, то помните, уважаемая Н. Гринь, как быстро страницы пухнут, как края расползаются, а чернила плывут, и вот уже бумага превратилась в пережеванную водой массу, ждем и ждем еще немного, и – ничего, полное исчезновение, конец – или его поэма.

После расставания с Родзевичем поэту казалось, что она потонула в мертвой воде. Ей снились кошмары, все так или иначе связанные с пустотой и оставленными, когда-то живыми местами – знаю, сущий ужас, особенно когда не догадываешься, что это сон. Представляю, как ночью, с горячей свечой в руке, она идет спящими полями, то ли русскими, то ли чешскими, то ли уже французскими, еще сладко пахнущими горячей травой и собранным сеном, днем было ужасно жарко, и мокрое белье высыхало буквально на глазах, наконец доходит до одинокого каменного дома, ни одно окно не горит, от осторожного стука дверь отворяется, странно, была не заперта, и, не успевая толком разглядеть обстановку родного по сюжетике сна места, где она никогда не была, проваливается в его отражение – но уже превратившееся в какой-то смрадный увеселительный дом, где все пьют, а потом мочатся прямо на стены, и в центре всего этого сборища – он, КБР, Константин Болеславович Родзевич, конец большого романа. Она буквально унижается, пытаясь его вернуть, рвется к нему, но толпа не позволяет, люди смеются и пьют, пьют и смеются, танцуют, их рвет – как на корабле при качке, каждая следующая секунда ужасней предыдущей. Как герой старого романа, поэт понимает, что здесь ей не место, что отсюда нужно бежать, но как покинуть сон – сложная задача для того, кто не умеет осознавать себя спящего. Проснувшись в холодном поту и отойдя от кошмара, она просит близкого друга Скрябина, актера Алексея Подгаецкого, кинуть на их любовь карты – есть ли еще надежда и к чему такие сны? Но гадатель бессилен – за эту любовь уже взялись стихи, слишком поздно, и поэт, через которого они рождаются, это чувствует. Как бы больно ни было, стихи ее держат. Пока их пишут, они не дадут, не позволят – броситься под поезд, умереть при родах, попасть под машину, переходя дорогу на площади Конкорд, поэт был чудовищно близорук. Потому дальше своих стихов ничего не видел, вот как ловко придумала природа: всё у нее – жертва поэзии. Хорошее зрение она дает только тому, кто по какой-то причине, судьбы ли, горя ли, должен погрузиться в неподвижность и занять точку, откуда открывается возможность смотреть далеко, как с этой террасы. Кому вместо движения выпало – видеть, наблюдать, снимать, запечатлевать. Изучать человека, свое место и пейзаж и таким образом – возвращаться домой, где бы он ни находился.

Попав во Францию, поэт наконец-то обзавелся первой собственной фотокамерой, учился снимать, останавливать время не только литературой. Он много практиковался, прислушивался к советам (не торопиться, не снимать в яркое солнце, хорошо проматывать ленту пленки, правильно выставлять диафрагму, выдерживать кадр соответствующе), но, что бы ни снимал, почти все получалось размытым, нечетким – ему, отказывающемуся носить очки, фокус поймать было трудно. Снимки у него выходили как бы погруженными в цвета молчания и дыма, фигуры расплывались, напоминая окунутые в воду чернила.

Негативы, сделанные им в то время, если не осели запертыми в государственном архиве, то, конечно, не сохранились, но я все равно, по причине, далеко отстоящей от рациональности, но близкой к мечте и тому, что зовется искусством, маниакально просматриваю ящики французских брокантеров, торгующих старыми фотографиями. Вдруг? За прошедшие несколько лет на новой земле и копошения в мертвых лицах продавцы фотографий стали меня узнавать, запомнив по кадрам, что я покупаю, мои интерес и вкусы: 1920–1940‑е, простые внекабинетные снимки, чаще – семейные, но не большими группами, до трех-четырех человек, никаких укутанных младенцев, никакой постановки, руральная Франция, если на обороте есть оригинальная надпись, то возьму вне зависимости от того, кто или что снято, не говоря уже о том, если надпись – на русском. Они знают меня и знают, что я русская, на питании от всемирного безумия ищущая кого-то, чьи-то снимки, «ваши родственники?». Серьезный вопрос тут, безусловно, принимают за шутку, я смеюсь, но внутри себя воспринимаю его буквально, как принято на моей земле, – да, можно сказать, что да. Поэт и близкие к нему люди, ощущающие потерю места, изгнанные, немые, бездомные, на переломе – быта и истории, вынужденные всячески приспосабливаться, уметь все преодолевать, чтобы выжить, – теперь это мои родственники, среди которых есть и герои, и подлецы, и гении, и дураки, и милосердные, и чудовищно жестокие, разные и всякие, ведь семью не выбирают.

Как и поэт, во Франции я тоже начала снимать, но не впервые, а, скорее, взялась за старое, вернулась к тому, что когда-то бросила, выбрала сценарий, от которого