Последняя спичка - Мари Варей Страница 35

во всем разуверившийся, вдруг поверил радости Зоэ, поверил тому свету, что она, словно маяк, излучала в кромешном мраке его души. Зоэ была путеводной звездой, следуя за которой можно найти счастье, и он пошел за ней. Габриэль подавил в себе чувство тревоги, возникшее, когда позади сада он увидел лес, не послушал предостережения своего психотерапевта о том, что может в нем пробудиться, если он изменит привычный образ жизни, и преуменьшил масштаб жертвы, на которую он готов был пойти: каждое утро, просыпаясь, видеть пейзаж из своих ужаснейших кошмаров. Не имея никакого опыта семейной жизни и не зная, что слишком большие жертвы, принесенные однажды, с годами превращаются в затаенные обиды, он притворился, будто разделяет воодушевление своей подруги, пополнив тем самым копилку лжи и недомолвок. И одним дождливым субботним утром Зоэ и Габриэль переехали в тот дом в Аньер-ле-Коклико.

Алина с Жан-Батистом пришли помочь им повесить шторы и разобрать коробки. Зоэ, подбоченясь и выставив вперед выросший живот, чтобы уменьшить боль в спине, ходила из комнаты в комнату в полном восторге от того, что впервые у нее будет дом. Раньше она жила только в квартирах. За несколько недель, благодаря художественному вкусу Габриэля и энтузиазму Зоэ, пригородный особнячок превратился в уютное гнездышко. Габриэль перекрасил детскую: на стенах нарисовал море, на потолке — голубое небо с множеством птиц. Они купили машину, поставили туда автолюльку, Зоэ налепила на заднее стекло наклейку с надписью «В машину, Симона!»[12]. Габриэль считал это ужасной безвкусицей, но ей ничего не сказал.

Несмотря на переезд, Габриэлю хватило ума не продавать и не сдавать в аренду свою парижскую квартиру, а заявить, что сохранит ее в качестве своей мастерской. Он даже переадресацию почтовой корреспонденции не стал оформлять. Зоэ, которая свою прежнюю жизнь оставила позади, это задело, однако упрекать его она не стала. В светлой просторной комнате, выходящей окнами в сад, она организовала кабинет для Габриэля, надеясь таким образом склонить его работать дома. В один прекрасный день, когда мой брат открыл входную дверь, Зоэ бросилась к нему, завязала ему глаза и привела за руку в эту комнату. «Та-дам!» — воскликнула она, широким жестом снимая повязку с его глаз. Она продумала все: от старинного персидского ковра на полу до отсутствия занавесок на окнах, через которые солнечные лучи попадали на зеркала, приобретенные у антикваров. Комнату заливал золотистый естественный свет. Зоэ давно поняла, что электрический свет раздражает Габриэля, хотя сам он ей в этом не признавался. В книжный шкаф из темного дуба она поместила старинные иллюстрированные издания любимых романов моего брата, найденные на блошином рынке: «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», полное собрание сочинений Эмили Дикинсон, «Замок в Карпатах» Жюля Верна, «Гордость и предубеждение», роман Мэри Шелли «Франкенштейн» и другие. Коробки Габриэля с пометой «личное» она не позволила себе открыть, особого внимания не обратила она и на что-то длинное, полностью упакованное в пузырчатую пленку и перетянутое детскими резиночками для волос. Все это она скопом сложила в большой шкаф с зелеными дверцами рядом с окном кабинета до тех времен, пока Габриэль сам не решит разобрать свои вещи. Войдя в комнату, он так и остолбенел. Она была идеальна. Разумеется, за исключением деревьев за окном, напоминающих ему о витраже из нашего детства. Но не могла же Зоэ вырубить для него лес.

Что такого было в том витраже? Знаю, он имеет важное значение в нашей истории, но какое? Странно. Я этого не помню. Чувствую, как дерево внутри меня пытается расправить ветви, и мне кажется, что в последние дни оно это делает все настойчивее. Вот я и думаю, сколько еще мой ум будет сохранять ясность, как долго я смогу продолжать свой рассказ.

Габриэль попытался работать в кабинете, но ничего из этого не вышло. Его взгляд приковывали дубы, буки и сосны, и ему никак не удавалось сосредоточиться. Тогда он стал ездить в парижскую мастерскую: отправляясь туда рано утром, возвращаясь поздно вечером. Габриэль трудился над последним томом «Приключений Аби Колибри». Он решил, что серию пора заканчивать, и работа над этой книгой, которую очень ждали читатели, занимала все его время.

Габриэлю необходимо было максимально сконцентрироваться. Он выглядел отстраненным, погруженным в мысли об этом последнем томе, который ему никак не удавалось завершить. Часы напролет мой брат проводил на беговом тренажере в спортзале. Зоэ он теперь слушал вполуха, постоянно о чем-то думая, но своими размышлениями делиться отказывался. По несколько раз в неделю он оставался на ночь в своей мастерской, это стало обычным делом. Он продолжал дважды в месяц по субботам навещать меня в Женевиньи. Загородного дома он все чаще избегал. Когда он не ночевал с Зоэ, она одна, с большущим животом, спала раскинув руки в их огромной кровати, если только не боролась с бессонницей. Она была невероятно терпеливой и очень восхищалась Габриэлем как художником. Она понимала, что для творчества могут требоваться особые условия, и никогда не упрекала моего брата.

Зная о тонкой натуре Габриэля, Зоэ давала ему поблажки, какие дают детям. Силу Зоэ, а именно ее умение быть счастливой и природную доброту, Габриэль путал с наивностью. Он не хотел взваливать на нее тяжесть своих переживаний. А она не хотела заставлять его раскрывать ей свои тайны. Похоже, они недооценивали друг друга.

Зоэ ушла в декретный отпуск и теперь мучилась от безделья, скучая по своим ученикам. Она убивала время, читая статьи о родах. Ее страшила боль, но говорить об этом она ни с кем не решалась. Алина, два раза из четырех рожавшая без анестезии, не поняла бы ее переживаний. Зоэ одна гуляла по мосткам в лесу, куда Габриэль по-прежнему наотрез отказывался заходить. Она устала от беременности, от бесконечных УЗИ и анализов крови. Ей не терпелось пуститься в приключение под названием материнство.

Со своей сестрой Зоэ встречалась, как она считала, крайне редко. Объявляя Алине о том, что теперь будет жить поблизости, она рассчитывала на взрыв радости в ответ, однако его не последовало, и видеться ежедневно, как мечтала Зоэ, сестры тоже не стали. Иногда Алина забегала ненадолго по вечерам, прихватив с собой пиццу или бургеры из ресторана в центре городка. Во время таких встреч Зоэ казалось, что сестра будто бы где-то не здесь, их разговоры были поверхностными. В их отношениях присутствовало какое-то напряжение, и его причину Зоэ не понимала. Однажды вечером, пока Алина помогала младшей сестре, которая теперь быстро утомлялась, загружать посудомоечную машину, на журнальном столике завибрировал ее