13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 35

эпатировать – не моё это амплуа. Просто решила ответить откровенно. Мне правда нравились тогда все парни из сто второй. Разве что кроме Ермолаева, который сразу стал восприниматься как бойфренд Алейник, из-за чего не то чтобы потерял привлекательность, но словно переместился со своей привлекательностью в другое измерение.

В Туле одноклассники, за исключением Шарафутдинова, казались мне скопищем одинаковых чёрно-белых человечков из кинохроники. На журфаке я впервые попала в компанию, где парни, мужчины были… ну, достойными любви. Все в целом и каждый за что-то своё.

Конечно, я не делала первых шагов – откуда бы взяться такому навыку. И сама ни от кого первых шагов не ждала. Я наблюдала, слушала и любовалась издалека, втайне. Примерно как тарелками.

Мне нравился Стас Игнатов, который, крутя немыслимые для первого курса гешефты, умудрялся жить на то, что зарабатывал, и ещё маме деньги отправлять. Кстати, про маму Стас говорил с любовью и не стеснялся этого.

Мне нравился Митя Завадский за то, что он так много знает и умеет: и голова на месте, и руки. Сами его руки тоже нравились – почему-то всегда загорелые. А ещё я замечала, что он устаёт от людей, но от наших разговоров о музыке не устаёт, и это было приятно.

Мне нравился Дима Дагиров сочетанием кавказской горячности (о, он легко ввязывался в спор!) и, когда надо, почти нордического спокойствия (зарвавшихся спорщиков всегда разнимал тоже он). Дагиров к тому же был по-хорошему старомоден: с чёткими понятиями о дружбе, чести, джентльменстве и прочих важных вещах. Как в хороших книжках.

Мне нравился Лёша Бестужев за наши разговоры в электричке. Мы иногда ездили с ним вместе в пятницу вечером: он до Серпухова, я дальше, до Тулы. И если остальным одногруппникам Бестужев чаще демонстрировал свою тестостероново-разухабистую сторону (борьба, серпуховские пацаны, «а как мы напились на Оке»), то со мной – примерно со станции Подольск – почему-то обсуждал совсем другие вещи: книги, кино, детство. От Подольска до Серпухова я узнавала Бестужева как человека эрудированного, тонкого и, кажется, нуждающегося в одобрении. А такого одобрять было легко.

Храбрых и Удалых нравились мне своей безбашенностью, креативностью и умением всё на свете превратить в праздник или повод для обсуждения. Как-то они ночь не спали, сочиняя ко дню рождения Лены Мишиной поэму гекзаметром – причём ради искусства, а не для того, чтобы покорить её сердце, прочно занятое Геной.

Ну и вот. Как только я громко призналась Свете Прониной, что мне нравятся все парни нашей компании, эти парни, естественно, появились на пороге. Кроме Мити Завадского – он был в командировке и не смог присутствовать при моём разоблачении. Пронина долго не думала.

– Мальчики, а вы там ходите где-то и не знаете, что в вас страстно влюблена именинница Василева! – объявила Светка.

– Конечно, знаем, – неожиданно спокойно отозвался Бестужев. – И это всегда взаимно!

Подошёл ко мне, приобнял и весело чмокнул в затылок. Сенсации не получилось, все отправились есть шашлыки.

Поздно вечером наша АБВГДЕйка провожала на железнодорожную станцию Немчиновка трёх девушек и Стаса. Алейник, Голубушкина, Бестужев, Дагиров, я и, само собой, Ермолаев собирались ночевать на даче. Храбрых с Удалых уехали чуть раньше: у них был запланирован большой игровой турнир.

Мы уже подгоняли друг друга – электричка, на которую спешили наши друзья, была последней, а в Москве им ещё предстояло успеть на метро.

Я шла с Леной и Светой, перед нами – Стас и Яна, остальные сзади. Вдруг Светка дёрнула меня за рукав куртки и прошептала: «Смотри».

Я увидела, что рука Стаса лежит у Яны на талии. Янина спина была очень прямой, а ноги, кажется, не касались земли.

– Признаю свою ошибку, – проговорила Пронина уже громче. – И вообще, ты, Василева, конечно, права. Хорошие у нас парни. Даже грустно, что не мои.

– Да забирай любого, – разрешила я. – Ещё вон сколько осталось.

– Не, – мотнула Света головой. – Они для романов годятся, а для больших целей нет. А так, чтоб и то и то, только у принцесс бывает. Да, Мишлен?

Принцесса Лена улыбалась: её полностью устраивало «и то и то».

На электричку все успели, даже пришлось чуть подождать. Когда отъезжающие погрузились в почти пустой вагон, мы вшестером помахали им и направились обратно к даче. От станции до жёлто-зелёного дома на 1-й Запрудной улице идти было минут тридцать – к мосту, потом через него, направо и прямо.

– П-продолжаю м-мёрзнуть, – жаловалась Голубушкина, одетая в тулуп ермолаевского дедушки.

Галантный Дагиров снял было свою куртку для леди, но она (куртка) на тулуп не налезла.

– Скоро придём, полегчает, – подбодрила Голубушкину Алейник. – В доме и нагрели, и надышали.

Но Ермолаев на всякий случай спрятал маленькую Алейник под своё большое драповое пальто.

– Мне тепло, – на всякий случай предупредила я. – Бестужев, можешь не раздеваться.

– Ну вот, а Светка говорила, ты мечтаешь увидеть меня голым! – засмеялся Бестужев.

И тут мы все замолчали. Во-первых, потому, что дошли до дачи и открыли калитку. Во-вторых, потому, что в пустом доме Ермолаева кто-то явно был.

В окне на первом этаже блуждал свет: как будто человек ходил по комнатам с фонариком. Потом свет погас. И снова зажегся уже на втором этаже.

Я похолодела – не из-за погоды. Везде, кроме ермолаевской дачи, стало как-то особенно темно. Сосны за забором стояли безмолвными и безоружными охранниками.

– Грабители… – тихо выругался хозяин дома. – Ну зашибись.

– Может, мы просто свет оставили? – жалобно пропищала Голубушкина.

– Угу, и он пошёл гулять, – мрачно ответила Алейник.

Парни думали. Ермолаев продолжал ругаться одними губами. Дагиров внимательно следил за происходящим в окнах. Бестужев, щурясь, оглядывался – что-то искал.

– Слушайте, вроде бы на станции была милицейская будка, – вспомнила я.

– Да какое там! – отмахнулась Алейник. – Зима, считай. И свет у них не горел.

– Зато у нас горит, – констатировала горестно Голубушкина.

Грабитель снова спустился на первый этаж и нагло просигнализировал нам своим фонарём.

– Предлагаю всё-таки сбегать на станцию, – попыталась я настоять.

– Полчаса туда, полчаса обратно, час будешь бегать, – подсчитала Алейник. – И там всё равно никого…

– Ну а что ты предлагаешь? – Голос Голубушкиной сорвался. – Электрички все ушли. С дач все уехали. Замёрзнем тут насмерть или нас бандиты убьют.

Мы стояли, маленькие и беспомощные, в самом центре вечной темноты и мерзлоты.

Но с нами были Алексей Бестужев и его большая палка. Очень большая – где он её только нашёл впотьмах? Сосну, что ли, сломал?

– Так, – скомандовал Бестужев. – Девчонки, отойдите к воротам и не вопите. Распугаете мне тут воров. Дагиров, ты