Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева Страница 34

появятся, но такого чувства у нее не было. Видимо, она недооценила четвертый этап, и он миновал мост до того, как она к нему вышла. Она совершила ошибку, не примкнув к ним сразу, у колодца, где фокусничали горбун и слепая, не понимавшие, что новенькие задержались всего на четверть часа, для краткой передышки, во время которой им было всё равно, на кого смотреть. Они даже рюкзаки не сняли. И явно не обременяли себя такими третьестепенными вопросами, как деликатность первого знакомства, о которой только и думала Цаца, вглядываясь в них сквозь запотевшее стекло летника. Разве не стремление к одной цели, сосредоточившей на себе все помыслы, разгладило лица пришельцев, стерев глубокие борозды некогда пережитых страданий, густую сетку морщин, которой так кичатся местные авторитеты, не понимая, что слишком густая пелена прошлого затуманивает будущее? Недаром Цаца чувствовала себя одинокой и непонятой среди физиономий Колонии с написанным на них выражением житейской сверхопытности. Легкомысленные лица новеньких основательно всколыхнули в памяти девочки полузабытое ощущение, которое она испытала во время предшествующих этапированию облавы и ареста. Попав тогда в число подследственных и внимательно наблюдая за действиями следователей и судей, Цаца почувствовала, что ее место среди стражей порядка, по ту сторону барьера. Это было ясно уже по уровню Цацыного правосознания, она терпеливо ждала, когда компетентные органы исправят допущенную в отношении нее ошибку. Это было частное недоразумение, которое не давало повода усомниться в общей справедливости происходящего: разумеется, надо было вести неусыпный надзор за тем, что творится на воле, и ограничивать вседозволенность, царящую в многочисленных вертепах и притонах. Процессы шли один за другим, судьи, даже не надев мантий, скороговоркой бубнили себе под нос только меру пресечения, видимо, полагая, что не стоит тратить время на членораздельное чтение полных текстов приговоров, поскольку невежественным обвиняемым они ничего не скажут, а блюстители закона понимают друг друга с полуслова. И всё же, улучив момент, Цаца передала судье вопрос: нельзя ли как-нибудь уладить возникшее недоразумение? И, не отвлекаясь на слова, одним взглядом судья дал ей понять, что пересмотру дела мешает ее возраст: такое понятие, как «преступность среди несовершеннолетних», существует, но «детской судебной машины» или чего-то подобного нет в принципе, такие занятия исключительно для взрослых, поэтому Цаца никак не может быть принята на службу в правоохранительные органы.

Сегодня, возвращаясь к озеру и вынужденная брести вдоль русла текущего из него ручья, чтобы не заблудиться в темноте, Цаца задавалась вопросом: правильно ли она истолковала тот давний, безгласный с той стороны барьера, разговор? Может, относительно Цацы существует секретное предписание: ее в виде исключения всё-таки зачислили в штат служителей порядка и забросили в Колонию, где она должна сама разобраться, каких действий требует от нее сложившаяся ситуация. Ведь Колония незаконна. Во всяком случае, арестованных не для того на этап посылают, чтобы они на берегах лесных озер строили для себя что-то вроде лагерей труда и отдыха под началом единственной служительницы, и если Цаца верно угадает свою миссию и с честью ее выполнит, то по возвращении на свободу – а такой шанс у нее есть – она разыщет это секретное предписание, используя его как повод для пересмотра своего дела. Правда, местные авторитеты утверждали, что никаких записей не ведется, у судов нет даже канцелярий, и срок хранения дел зависит от капризов памяти судей, которые по окончании процесса стараются немедленно выкинуть его из головы, поскольку у них кроме служебных обязанностей есть и своя личная жизнь. Но даже если на воле действительно царит такой беспорядок, даже если приговор устный, а не письменный, как уверяет этот шут гороховый Гоша, не может быть, чтобы не осталось ни одной зацепки для апелляции. Если обращение в высшие инстанции не даст результата, Цаца поднимет архивы нижестоящих чинов: какой-нибудь младший следователь или рядовой опер из группы захвата могли оставить запись об аресте Цацы – одну строку в старом регистрационном журнале или в истрепанной, с подклеенными листами домовой книге. На какую дату искать, она им подскажет.

Обо всём этом и многом другом можно мечтать. Сейчас надо думать о другом: в чём ее миссия? Не пора ли переходить от пассивного неприятия Колонии к активному подрыву ее устоев? Сначала надо иметь реальные заслуги перед законом, а потом уже добиваться их признания и наград. Пока шла к озеру, Цаца не заметила, как воспрянула духом: если бы она сумела примкнуть к четвертому этапу, то, наверное, это следовало бы расценить как неправдоподобное счастье; то, что Цаца не смогла угнаться за отставшими от этапа, было ее личной неприятностью и никак не умаляло факта их появления у озера, а также вытекающих из этого факта многочисленных и далекоидущих последствий и уроков, которые она должна была для себя из него извлечь.

К примеру, сегодня вместо явки с повинной в выстуженный ею барак Цаца переночует в сене и тем самым перейдет от слов к делу. До сих пор землекоп с Шуйским недоверчиво ухмылялись, когда девочка, объясняя свое неучастие в общих работах на строительстве капитального жилья, говорила, что перезимует и в стогу. Местные авторитеты слишком буквально понимали эти слова, а что-то объяснять им Цаца считала ниже своего достоинства. Она имела в виду, что до зимы успеет предпринять сто попыток побегов, и если ни одна из них не удастся, она готова спать на морозе в сене и в снегу, потому что тогда для нее уже не будет большой разницы, проснется она утром или нет.

С этой мыслью Цаца поднялась на дамбу, за которой расстилалось озеро, и увидела в воде отражение, разом вытеснившее из ее головы все смелые версии и еще более смелые выводы, к которым они вели. У берега, противоположного Колонии, мерцал в воде отблеск костра. «Бестолочь», – шепнула себе Цаца и блаженно улыбнулась. Она ждала четвертый этап на мосту, нисколько не сомневаясь, что они, как супергерои, на ночь глядя ринутся на выгарки. А они по-человечески устроили привал, развели костер, чтобы согреться, набраться сил и запастись водой. Что в этом предосудительного? Если горбун и Шуйский первыми обосновались у озера, из этого еще не следует, что вся его береговая линия – их частное землевладение, вся вода – личная собственность. А уже утром, которое даже в Колонии мудренее вечера, новенькие вступят в борьбу с территорией, где воздух едок от газа недавних пожаров, а роса черна, как сажа.

Глава 3

Блики у