На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто Страница 33

бы почувствовал под землей деревянную основу, даже если бы забрался туда, где жестяные звезды висят на выцветших пальмах вместе со стеклянными позолоченными плодами. Впрочем, скоро выпадет снег. В этом доме, в этой кухне я, как всегда, проведу всю зиму. Родня соберется вокруг стояв (я буду смотреть на них, сидя у очага в бабушкином кресле) — слушать, как жучок точит дерево. В окошко я увижу, как друг за другом приходят дожди, облака, звезды, закаты К нам не раз попросятся проходящие мимо замерзшие путники, но им не откроют; стуча зубами, они будут стоять, слушая глухие толчки гор и незатихающее потрескивание льда. Старую бабушку мы оставим на полу — высохшую, в обносках, с поднятой рукой, тщетно пытающуюся схватиться за стену, тянущуюся к окошку, к решетке. Наконец в окне загорится заря. Жаворонок запоет, предупреждая: «Да, печальные ночи пройдут, да, счастливые дни придут».

Тогда все встанут на ноги, начнут позевывать и потягиваться.

Виноградник

Сижу под портиком и смотрю на травы, которые уходят в глубины земли, на тихо разливающуюся зелень, на то, как у меня над головой, вокруг меня смыкаются мягкие или дерзко тянущиеся ввысь холмы; вдруг замечаю небольшой ровный участок, почти квадратный, которого прежде не видел, — крохотный, уютный, таинственный виноградник. Каждая лоза как будто выписана, дышит силой и красотой — издалека они только угадываются, но все-таки зримы, говорят со мной — так бывает, когда лицо, рот или что-то еще выглядит пронзительно нежным, словно погруженным в сон, шея склоняется — смотришь, и невольно сжимается сердце. В это мгновение я в себе, в тебе, во всем и одновременно далеко от всего, всем довольный. Я в самом себе — собранный воедино, сгустившийся; я прощаю себя, разрешаю себе сказать «да», свертываюсь внутри жизни, доверчиво прячусь в ней, но жизнь как будто продолжает давить извне и изнутри меня самого — и вот меня выбрасывает наружу, выносит из всего и ничего, в зелень, к недостижимым холмам, к их бесконечной череде.

От переводчика

Андреа Дзандзотто (1921–2011) в России почти не известен. Два десятка стихотворений в переводе E. М. Солоновича. Н. В. Котрелева и А. Г. Сендыка в антологиях «Из современной итальянской поэзии» (М.: Прогресс, 1981) и «Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича» (М.: Радуга, 2000). эссе «Венеция, быть может» в переводе Я. А. Токаревой, опубликованное в журнале «Носорог» (весна 2019, № 11), подборка стихов в журнале «Апраксин блюз» в переводе Ю. А. Свенцицкой (2019, № 29). Впрочем, читатель, сам об этом не подозревая, наверняка соприкасался с творчеством Дзандзотто, поскольку тот участвовал в работе над фильмами Федерико Феллини «Город женщин». «Казанова» и «Корабль плывет»[35]. На самом деле перед нами один из крупнейших итальянских поэтов XX века, награжденный итальянскими и международными премиями, отличавшийся энциклопедическими знаниями и любовью к дерзким языковым экспериментам, в том числе обращавшийся к родному диалекту, автор интеллектуальных и при этом подлинно лирических стихотворений.

Родился Дзандзотто неподалеку от Тревизо, в городке Пьеве-ди-Солиго, и вся его жизнь была тесно связана с областью Венето. В провинции Тревизо и расположено плоскогорье, о котором идет речь в рассказе, давшем название книге. Отец поэта был художником-портретистом, миниатюристом и каллиграфом. Стороннику Джакомо Маттеотти[36] и убежденному противнику режима в годы фашизма приходилось туго, он даже был вынужден уехать на время во Францию. Детей в семье было много, и Андреа часто оставляли на попечение родни, в основном тетки и бабушки по отцовской линии — их образы выписаны на страницах этой книги с большой нежностью. Еще в начальной школе мальчик проявил исключительные память и сообразительность: одна из учительниц взяла его под свое крыло — воспоминаниями о тех временах навеян рассказ «Я был бабочкой». Андреа и дальше везло на покровителей: несмотря на стесненное положение, он получил основательное классическое образование и в 1942 году окончил Падуанский университет. В годы учебы он не только делает первые шаги на литературном поприще, но и находит единомышленников среди антифашистской интеллигенции. Его призывают в армию, слабое здоровье спасает от отправки на фронт и участия в боевых действиях. После капитуляции Италии 8 сентября 1943 года он сражается в рядах Сопротивления — не беря в руки оружия, а составляя листовки и прокламации. В дальнейшем Дзандзотто будет совмещать литературную работу и преподавание, в том числе проработает почти год в колледже в швейцарском кантоне Во — тамошняя атмосфера с юмором описана в рассказе «Исчезновение Чанки». В 1950 году он получает первую литературную награду — премию «Сан-Бабила», в жюри которой входили гранды итальянской поэзии: Джузеппе Унгаретти, Эудженио Монтале, Сальваторе Квазимодо, Леонардо Синизгалли и Витторио Серени. В 1951 году выпускает первый сборник стихов «По ту сторону пейзажа», за которым последовали «Элегия и другие стихи» (1954) и «Звательный падеж» (1957), закрепившие за Дзандзотто славу большого поэта.

Биография Дзандзотто этим отнюдь не исчерпывается, но нам интересно его раннее творчество, поскольку собранные под обложкой этой книги прозаические тексты написаны в 1942–1954 годах и перекликаются со стихами из указанных сборников; будь у нас такая возможность, стоило бы читать их параллельно. Впрочем, проза Дзандзотто ценна сама по себе — безусловно, оставаясь прозой поэта. В ней мало повествовательности, сюжетности — по большей части это сценки из жизни, пейзажные зарисовки, размышления. А еще колоритные портреты: сельские священники, доктора, зажиточные или бедные крестьяне, эмигранты, покидающие родину в поисках лучшей доли, запоминающиеся женские образы — характеры не получают развития, однако статичность с лихвой компенсируется редкой наблюдательностью и глубиной авторского взгляда. Опираясь на детские воспоминания, живописуя то, что окружало его всю жизнь, Дзандзотто создает то ли настоящий, то ли сказочный мир — неслучайно в нем так много вымышленных городков и селений. В этом мире град сияет, как драгоценные камни, дождь превращается во всемирный потоп, обитающие в саду змеи — в страшных чудовищ, темнота оживает, расползается, ее можно пощупать, а самое вкусное кушанье — простая крестьянская еда, полента. Родные края останутся надежным убежищем для повзрослевшего автора: высокие горы оградят от пугающего внешнего мира, зеленые луга будут ласкать взгляд, засуха непременно сменится дождем, а зимняя стужа — весенним теплом. Дзандзотто бесконечно любуется пейзажем, его красками и светом, живет внутри пейзажа, физически его ощущает. Сам он объяснял это так: «В отдельные мгновения я испытывал лихорадочную, охватывающую всего меня опьяненность тем, что я существую ради того, чтобы видеть — более того, чтобы участвовать в тайной жизни видимого. Я чувствовал, что от всякого листка, дерева, цветка, пейзажа, человеческого