Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс Страница 33

Мы подошли вплотную к парку и там остановились у витрины ювелирного магазина. За стеклом виднелось бриллиантовое ожерелье, и мама сказала, что когда-нибудь я так преуспею, что смогу купить ей что-нибудь такое. Вместо ожерелья мы купили по хот-догу с лотка с «грязной водой», сели на скамейку в Центральном парке и стали смотреть на уток. Мимо проходили всё новые мужчины в костюмах, улыбались и здоровались, и мама улыбалась в ответ. Во всех этих улыбках было что-то странное, и я встал и метнул уткам кусок моей булки.

– А здорово было бы, если б жили мы с видом на этот парк? – сказала она, показывая на большие жилые дома. – Когда я училась в школе, мы с подругами гуляли тут во время обеденной переменки и выбирали, в каких пентхаусах на Пятой авеню будем жить, когда выйдем замуж.

Я ответил, что не хотел бы жить в городе, мне нравится наш дом, наш задний двор, наше крыльцо и наша улица, и, если бы мы переехали, я бы по всему этому скучал.

Она сказала:

– Да ты просто ничего другого не видел. Поэтому я и взяла тебя сегодня в город. Мир большой, и ты должен это понимать. В жизни есть не только улица Мальборо.

Она вновь умолкает, и я отворачиваюсь, делаю вид, будто смотрю на уток. Через несколько минут она встает и берет меня за руку:

– Пойдем. Уже поздно. Не надо нам быть в парке, когда стемнеет.

К счастью, она не пускается рассказывать, каким безопасным парк был, когда она была девочкой, и как можно было пройти от Пятой авеню до Западной Центрального парка без всякого страха, потому что она говорит это каждый раз, когда кто-нибудь заикается о Центральном парке.

На Площади Колумба мы садимся в метро до Пенсильванского вокзала. В поезде она не сдерживается:

– От города этого сердце вдребезги, а? Только что ты на Пятой авеню, смотришь на прекрасное ожерелье в витрине «Тиффани», будто ты какая-нибудь Одри Хепбёрн[93], а через минуту – уже в исписанном граффити вагоне метро, переступаешь через бедолагу, который спит на картонке.

Что на это ответишь? Не могу я ей сказать, что мне нравятся граффити и куда интереснее сидеть в поезде, разглядывать людей и подслушивать их разговоры, чем смотреть на ожерелья и наблюдать, как чужие дядьки подмигивают и свистят вслед моей маме.

Разумеется, на Пенсильванском вокзале она принялась рассуждать про старый вокзал, который снесли, когда ей было чуть за двадцать, какой он был красивый, как они с подругами с работы приходили в обеденный перерыв протестовать против сноса, как ревели, когда раскачивались чугунные шары, крушившие стены, и как никому не было дела до умельцев, которые резали камень и высекали по мрамору, потому что никто не думает о таких вещах – так же, как никто не думает о ее отце, проезжая по тоннелю Линкольна, и благодаренье за Джеки О., а то и с Центральным вокзалом обошлись бы так же[94].

Когда мы сели на поезд Лонг-Айлендской железки, я так устал от ходьбы и еще больше – от разговоров о том, как раньше было и до чего ужасно все теперь, что просто хотел подремать, но мама, когда я положил было уже голову на пустое сиденье рядом с нами, не дала мне – мало ли кто сидел здесь до нас, – свернула свое пальто мне вместо подушки, и я уснул у нее на коленях, и в носу у меня витал запах ее духов.

20

Я вернулся в тот вечер домой, и папа сказал, что заходил в мою комнату и прочитал несколько страниц из моих записей – без разрешения.

– Ну а что ты хотел? Я увидел, что у тебя там творится, и решил сделать тебе одолжение: повесить мокрое полотенце и плавки, которые ты бросил на пол, а потом случайно заметил у тебя на столе несколько страниц твоих трудов и заглянул. Если бы ты развешивал свое барахло, я б сюда вообще не совался. Короче, в каком-то смысле сам виноват.

Я думал, он меня уроет – за сквернословие, за сигареты на утесе в Монтоке и глоток пива под столом в День святого Патрика, но вместо этого он спрашивает:

– Как ты, к чертям, запоминаешь все эти долбаные подробности?

Жму плечами, потому что, к чертям, кто ж его знает, как люди запоминают то и се.

– Впечатляет, малец, – говорит он. И добавляет: – Завтра прокатимся.

Назавтра мы забираемся в наш говномобиль и едем в публичную библиотеку, где папа велит мне отыскать что-нибудь почитать. Я не то чтобы в настроении: стоит идеальный солнечный день, да и кому вообще охота читать летом, вдобавок у меня уже есть стопка книг, которые мама наказала прочесть, а я на них даже и не взглянул.

Перед зданием библиотеки под большим окном, выходящим на улицу, есть прудик с золотыми рыбками и кувшинками, я сажусь на каменную стенку, просто смотрю на рыбок и мечтаю, чтоб папа лучше бы предложил поехать на рыбалку.

Наконец он подходит и спрашивает:

– Нашел что-нибудь?

– Нет.

– Трудно что-то найти, если не ищешь, – говорит он, и я понял, что папа разочарован.

Я снова пожимаю плечами и молчу, потому что все еще злюсь на отца за то, что он читал мои записи без разрешения.

– Но ты не переживай, – говорит он. – Я сам тебе книгу выбрал. – Вот прекрасно-то.

Протягивает мне книгу, а та на вид еще скучнее, чем «Долгий день уходит в ночь».

– Видишь название? «В поисках утраченного времени»[95]. Вот о чем мне напомнили твои истории.

– Она хоть хорошая? – спросил я.

– Ну вот прочтешь – и сам поймешь.

– Думаешь, мне понравится?

– Понятия не имею. Но библиотекарь ее посоветовала.

– Тогда чего мне читать книгу, которая может не понравиться? – Понимаю, что веду себя как гаденыш, но продолжаю злиться.

– Потому что не все в жизни существует для твоего развлечения. Иногда приходится делать то, чего не хочется, чтобы стать лучше.

Родители не понимают, что это худший способ заставить ребенка делать то, чего он не хочет. Кому вообще охота «становиться лучше»? Та же сраная чушь, что и про овощи.

По дороге домой он заставил меня прочитать