Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова Страница 32

При выписке из госпиталя лечивший Джона доктор говорил, что ей потребуется много любви и терпения и строго следить, чтобы Джон не пытался заглушить боль памяти с помощью виски или опиума. Это будет означать для него прямую и короткую дорогу к смерти. «Обеспечьте ему покой и размеренную жизнь, тогда он сможет по-настоящему вернуться к вам», — напутствовал доктор, вставая из-за стола, чтобы с чувством пожать ей руку, словно благословляя на подвиг. И она сделает все, что в ее силах. Анна хочет вновь увидеть того лучезарного Джона, который танцевал когда-то с ней танго.

* * *

Вид огромного придорожного щита с надписью «Здесь начинается великий штат Алабама», а пониже и шрифтом помельче «Добро пожаловать в Алабама» вызвал у Джона восторг:

— А-ана-а! Ты скоро увидишь это дивное место, как я и обещал тебе! Наши пляжи, леса, реки… А каменные скульптуры! Таких нет нигде в мире. Ветер делает из камней настоящие скульптуры — зверей, чудовищ, людей… А озера какие! Я так мечтал искупаться в них! Они мне снились… И мы с тобой это сделаем. Да, прямо сейчас отправимся туда… А еще я покажу тебе водопады. Ты видела водопады? Нет! Но я тебе их покажу, и ты удивишься, ты будешь в восторге от их величественной красоты!

Он жадно оглядывал без единого облака небо, умилялся птицам, кричащим в ветвях придорожных деревьев, и счастливо улыбался. Неподалеку от них остановилась машина военного образца с открытым верхом, и Джон от избытка чувств громко закричал приветствие тому, кто был в ней. Ему ответили так же громко, так же громогласно-весело, нажав для большей веселости гудок, и он был чрезвычайно рад этому. Джон напомнил Анне счастливого безумца, забравшегося на недоступную доселе никому гору и глядевшего с вершины победителем.

— И ты теперь южанка и должна знать, что наш штат еще называют «Сердце Юга», — в порыве восторга повернулся к ней Джон. — Да! Мы очень важный штат. У нас здесь раньше было много хлопка и рабов. Сейчас этого нет. Сейчас здесь арахис и овощи. Самый замечательный арахис и самые замечательные овощи! Но у моего деда еще были черные работники на поле, в то время когда я решил отправиться послужить Америке…

Анну радовал безудержный восторг Джона от встречи с родиной, его веселость. После последнего мучительного срыва на корабле настроение его было ровным, почти благодушным: доктор прописал ему новые порошки и таблетки, которые он регулярно принимал перед сном, и Анна на его счет успокаивалась все больше. И сейчас, глядя на его счастливое лицо, готова была окончательно отбросить в сторону все свои страхи и неуверенность — он дома, а дома, как известно, и стены лечат. Он любит здесь все. Каждый кустик при дороге вызывает у него радость, так что все будет хорошо. Даже прекрасно. Как прекрасно это голубое высоченное небо над их головами, без единого облачка на горизонте…

Дом Джона словно сошел с картинки — белый, двухэтажный, с широкой, во всю ширину дома, открытой террасой на втором этаже. Входная дверь под треугольным остроконечным козырьком, подпертым каменными колоннами. Особенно наряден был первый этаж в широких разлинованных квадратами рам окнах, глядевших на обширный ровный газон. На нем, на самой середине, — раскидистое рослое дерево с листвой, зеленой бородой картинно свисающей с веток. Газон перед домом, как радостно прокричал ей Джон, уже бежавший по нему — настоящее лицо хозяина, — был безупречно пострижен. Джон бежал к дому далеко впереди Анны, но и сама Анна намеренно отстала, чтобы не помешать, не нарушить ненароком чудо возрождения связи Джона с прошлым, с местами детства. Не заслонить, не скомкать встречу с родными. Она никогда не испытывала этого сама, но понимала, как важно вернуться туда, где тебя ждут, обнять родных и после долгих страшных лет разлуки обрести душевный покой. Она не могла не чувствовать всю важность этого события, и сердце ее билось глухо, учащенно.

Словно по команде на крыльцо разом вышли пятеро. Анна знала, что у Джона три сестры и младший брат, а отец умер в один год с дедом, еще до войны, и обрадовалась тому, что все в сборе, все ждали.

Мать, крупная, широкая в кости женщина в белом с длинными рукавами платье из легкого шелка, трепещущего от легкого ветерка, с жемчужным ожерельем, сестры — словно по линейке одного роста, коротко стриженые, в диковинных для Анны коротких, разноцветных, выше щиколоток брючках, цветом волос и чертами лица до удивления одинаковы с Джоном. Младший его брат, Энтони, еще подросток, не оформившийся до конца, долговязый, с нежным, почти девичьим лицом, был красив безмятежной красотой юности, хранящей в себе еще округлые черты детства.

Джон обнял мать. И они надолго замерли, не говоря ни слова. А сестры и брат молчаливо стояли рядом, все так же в линейку, и не сводили с них глаз. Потом обнялись по очереди. Каждая из сестер, обняв Джона, что-то шептала ему тихонько на ухо, затем легонько хлопала его по плечу и давала место другой. Только младший брат, последний в очереди, которому было не более восьми, когда уезжал Джон, рывком обнял его и, прижавшись лицом к груди, заплакал, вздрагивая плечами. А потом все вместе, разом обнявшись, наперебой заговорили и было уже пошли в дом, когда Джон, вспомнив, оглянулся на Анну:

— А-ана-а! Подойди к нам…

Они смотрели на нее с интересом, но как-то отстраненно, словно уже были переполнены чувствами и больше ничего не могли вместить в себя. Наконец, мать Джона, оторвавшись от сына, подошла к ней. Приобняла за плечи, словно говоря этим жестом, что не стоит бояться ее, что все будет хорошо, что она не обидит, и Анна в избытке чувств порывисто ее обняла и поцеловала. Эта порывистость и поцелуй вызвали улыбку у сестер Джона, и, когда по очереди подходили к ней, они явно избегали объятий, издали протягивая ей руку. Так же подал Анне руку и Энтони.

В большой комнате всех ждал сервированный стол с расставленным по белой скатерти фарфором, с рядком вилок и ножей по бокам, с чопорными бронзовыми подсвечниками посредине, ощетинившимися длинными белыми свечами. Все было чинно и красиво. Обслуживала обед пара черных людей