Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия - Джулиан Патрик Барнс Страница 30

В Чэнду она попросила местного экскурсовода, вежливого мужчину в возрасте где-то между двадцатью и шестьюдесятью годами, рассказать о своей жизни. Тот ответил смесью конкретики и расплывчатости. Он недавно вернулся из сельской местности, прожив там десять лет. По причине трудностей. Самостоятельно выучил английский по пластинкам и кассетам. Каждое утро до завтрака выносит на ближайшую помойку ночные нечистоты. У них один ребенок. Ребенка часто отправляют к бабушке с дедушкой. Жена – механик в автомастерской. Они с ней работают в разные смены, что весьма полезно, так как он любит практиковаться в английском, используя пластинки и кассеты. На банкете не пьет, чтобы случайно не осрамиться и не потерять шансы на вступление в Партию. Он очень хочет, чтобы ему дали рекомендацию в Партию. Бывали трудности, но теперь эти трудности позади. Тебе полагается один выходной день в неделю, плюс пять дней, через промежутки, в течение года, плюс две недели, когда женишься. В эти две недели тебе разрешено совершать поездки. Возможно, некоторые хотят развестись, чтобы опять жениться и получить больше выходных.

На два вопроса экскурсовод ответить не смог. Когда Джин поинтересовалась размерами его заработка, он вроде как не понял, хотя свободно владел английским. Тогда она повторила вопрос, кое-что уточнив и сознавая, что, вероятно, допускает бестактность. В конце концов он ответил:

– Вы желаете обменять деньги?

Да, вежливо ответила она, именно об этом идет речь: возможно, она не успеет сегодня вечером обменять деньги в гостинице.

Наверное, лучше завтра, ответил гид.

Конечно.

Второй свой вопрос она сочла менее щекотливым.

– Вы не хотите съездить в Шанхай?

На его лице не дрогнул ни один мускул, но и ответа не последовало. Быть может, она ввела его в заблуждение нечетким произношением топонима.

– Вы не хотите съездить в Шанхай? Шанхай, большой порт?

Новый приступ временной глухоты. Она повторила вопрос; гид только улыбнулся, посмотрел вокруг и не ответил. Позже, обдумывая этот эпизод, Джин поняла, что на сей раз, в отличие от расспросов о доходе, бестактности не совершила. Она всего лишь проявила невнимательность. И уже получила ответ по существу. За один раз он мог взять только один выходной; как человек женатый, он уже использовал единственный за всю жизнь двухнедельный отпуск; отправиться в Шанхай и обернуться одним днем невозможно. Когда в ее фразе прозвучало слово «хотите», дальнейшее сделалось бессмысленным. Она задала ненастоящий вопрос.

В Нанкине, где было жарко и влажно, Джин тоже перенесла приступ глухоты: от сильного насморка у нее заложило одно ухо. Их поселили в гостинице, возведенной австралийской компанией: на покрывале бушевал орнамент из листьев эвкалипта, а по шторам карабкались вверх мишки-коала, отчего ей становилось еще жарче. В темной полудреме Джин почудился тоненький, заинтересованный комариный писк. Ей подумалось: почему бы комарам не отказаться от пожилых жертв и вместо этого – по примеру мужчин – начать охоту на более молодую плоть? Она укрыла голову простыней. Через некоторое время ей стало нечем дышать; однако стоило ей запустить под простыню немного воздуха, как писк возобновился. Когда Джин в раздражении несколько раз сыграла в эти дремотные прятки, до нее дошло, что происходит: заложенный нос при фильтрации через больное ухо на выходе выдавал комариный писк. Полностью проснувшись, она убедилась, что в номере действительно царит тишина, и посмеялась над этим слабым эхом из прошлого. У Восхода Проссера случилось нечто подобное: он открыл огонь из собственных орудий и стал гоняться по небу, как будто его атаковали. Вот и она создала свой личный источник страха, притом что была совсем одна.

* * *

Аэропланы (из уважения к Проссеру она еще долго называла их аэропланами, хотя они были давно урезаны до «самолетов») никогда не пугали Джин. У нее не возникало необходимости загонять себе в уши музыку через пластмассовый тюбик, заказывать пузатые бутылочки спиртного или нащупывать каблуком спасательный жилет у себя под сиденьем. Однажды ей довелось падать на несколько тысяч футов над Средиземным морем; однажды ее аэроплан вернулся в Мадрид и, наматывая круги, в течение двух часов сжигал горючее; однажды при посадке с моря в Гонконге они прыгали по взлетно-посадочной полосе, как пущенный по воде «блинчик», будто и впрямь сели на воду. Но в каждом из этих случаев Джин просто погружалась в мысли.

Грегори, прилежный, меланхоличный, методичный Грегори, теперь брал на себя все материнские тревоги. Когда он отвозил Джин в аэропорт, ему чудился запах керосина и представлялась обугленная плоть; он прислушивался к двигателям во время взлета и улавливал только голос неприкрытой истерии. В стародавние времена люди боялись не столько смерти, сколько ада, и художники детализировали такие страхи в панорамах мучений. Теперь ад отменили, страх оказался небесконечным, и ведущие позиции заняли инженеры. Не полагаясь на божественный промысел, они занимались усовершенствованием аэроплана, старались по мере сил внушать спокойствие пассажирам и экипажам, а в итоге, по мнению Грегори, создавали самые адские условия для ухода в мир иной.

Неведение – вот что стало во главе угла созданной инженерами современной формы смерти. Все знали: если с аэропланом что-то не так, пассажирам сообщается ровно столько, сколько им положено знать. Когда отваливается крыло, командир воздушного судна, шотландец, невозмутимо сообщает, что автомат по розливу безалкогольных напитков работает с перебоями, а потому принято решение войти в штопор без предварительного оповещения человеческого груза о необходимости пристегнуть ремни безопасности. Тебе соврут даже в смертный час.

Неведение, но также и предопределенность. Падая с высоты тридцать тысяч футов хоть на землю, хоть в воду (а вода в таком разе будет не лучше бетона), ты знаешь, что умрешь от удара о землю; и умирать будешь вновь и вновь, сотни раз. Еще до изобретения атомной бомбы в аэроплан была заложена концепция многократного уничтожения: при падении на землю рывок твоего ремня безопасности спровоцирует несовместимый с жизнью сердечный приступ; затем огонь сожжет тебя заживо; потом взрыв раскидает тебя по какому-нибудь затерянному склону; а в довершение, пока спасательные команды будут кропотливо разыскивать тебя под ехидным небом, миллионы твоих сожженных, взорванных, перенесших остановку сердца ошметков будут умирать заново – от переохлаждения. Такова была норма; такова была предопределенность. Предопределенности полагалось заменить собой неведение, но нет: аэроплан, можно сказать, перевернул установленное соотношение между этими двумя понятиями. В случае традиционной смерти доктор у твоей постели