Мертвый аул - Анна Былинова Страница 29

там Гармаевы жили – женщина, мужик, семь их детей – стоит сейчас дом с закрытыми на окнах ставнями – последний сын Гармаевых лет семь назад от спирта сгорел. Еще чуть поодаль ровное поле, раньше дом там стоял – бабка жила с двумя внуками, – померла, один внук вскоре повесился, а другой в город подался, да так и не вернулся. Сравняли с землей их дом. Левее брать, еще дом стоял, вся семья уехала. Снесли вскоре дом и забыли навсегда. Уж лучше так – снесли и забыли – чем стоят эти страшные дома и пугают своей тишиной. А вон там улица, раньше ровненько, как по стрелочке стояли на ней заборы, охраняя добро сельчан и убегая частоколом вдаль, почти до самого кладбищенского леса – попадали и сгнили давно доски заборов, снесена большая часть домов. До самого кладбищенского леса всего четыре дома жилых осталось. Где же эти полторы тысячи людей, которыми двадцать лет назад жила деревня? Как так получилось, что пролетели года и унесли в невозвратное прошлое большую и шумную деревенскую семью? Стала деревня теперь как стоячая вода на Мертвом ауле. Стоит на краю земли, утопая в дебрях тайги и подобно всему живому, медленно оседает в землю. Уходят вниз некогда крепкие срубы домов, детские сады, маслобойня; изогнулись крыши длинных складов магазина. Тянет, тянет все вниз, в землю. Все принимает в себя неизбежно земля. Поглощает, причмокивает. «Что с земли поросло, то и в землю уйдет».

Нет, так и не пришла сюда цивилизация. Не пришла не из жалости, не из человеколюбия, а не пришла из равнодушия к ней и людского смирения. Никем не позванная, не уговоренная забыла повернуть на повороте и прокатилась мимо, дальше.

Теперь жалкая горсточка людей, дворов тридцать от силы, ютятся на огромной территории в огромной тайге. Живут потихоньку, ведут оставшееся хозяйство, растят детишек. По весне дрова в лесу пилят, летом на сенокос собираются, осенью тянутся в леса за грибами и ягодой, а зимой кто от тоски пьет, а кто в сельсовете пьющему кости перемывает; спорят по каждому мелкому вопросу, носят сплетни из дома к дому, каждый считает себя лучше другого и каждый знает, как надо правильно жить, а одного знать никто не хочет: – вон лес кладбищенский, всего-то полукилометре и когда поволокут тебя к нему, ему все равно будет – правый ты или не правый, богатый или бедный, русский ты или эвенк или бурят – ему без разницы, всех он примет, прикопает землей и пахучей хвоей сверху посыплет. Уедут дети с внуками, сгниют последние дома в деревне и не останется от нее ничего, кроме названия и фотографий.

«Ой–е–ей!» – Вырвалось из груди женщины.

Посерело лицо тети Тони от этих дум. Светка тревожно взглянула на нее, изумилась – шутка ли? Одно лицо на двоих. Словно мать стоит напротив со скорбным лицом. Белый платок слегка съехал набок, обнажая седые пряди. Продольные морщины особенно глубоко, разрезали лоб. Старомодная цветастая блузка на маленьких плечах, маленькие, темные от работы, руки. Так вдруг жалко стало ее – эту копию матери! Светка порывисто обняла ее за плечи:

– Вы чего это?!

Тетя Тоня быстрым движением смахнула слезу и дрогнувшим голосом сказала:

– Да тоска накатила какая-то… Как-то тяжело совсем стало, – и уже о другом закричала горестно и возмущенно: – Где маманька твоя? Вот куда черт ее понес?!

– Ну, тетя Тонь! – со слезами в голосе выкрикнула Светка, испугавшись этой горести в голосе тетки.

– Пойдем, пойдем, – заторопила тетя Тоня. – Хоть бы нашлась уже, боженька ты мой! – Взмолилась она и запричитала: – Почто такая-то? Куда ушла-то?

Женщины под руку двинулись по полю к реке.

– Маленькая была мать твоя, – после некоторого молчания поведала тетя Тоня. – Любила убегать куда-нибудь. Отец наш напьется, она в дом зайдет, дернется, наорет на отца, а он костыль свой схватит и замахнется. Бить-то не бил, так, припугнуть чтоб… Она выскочит и убежит. Я за ней бегаю, вернись, говорю! Устану, пойду домой, она вечером приходит… Отец-то нами не занимался. Как мама наша умерла, мы тогда в третьем классе были, он по–черному пить начал…Как сорняки в огороде росли. Но любила она убегать, как что не по ней…

Светке было больно это слушать. Вспоминала она, как раньше мама часто жаловалась на своего отца – Светкиного деда, судьба у которого сложилась такая, что любой бы запил: дед Георгий, тогда Гоша, рос мальчиком смышленым. Когда его забрали в школу, там обнаружилась у него неимоверная тяга к русскому языку. А через два года он начал писать потихоньку – стихи, таежные заметки. И так писал, что, когда читал, то весь класс часами его слушал. Душа у него была тонкой и чувствительной, потому так хорошо он мог чувствовать родную тайгу и писать о ней. Тогда в советском союзе о стихах его узнали в тогдашнем Ленинграде. В школу, где он учился, пришло письмо из Ленинградского педагогического института имени Покровского, мол, приглашаем вас, Георгий Яковлевич, учится к нам, место в общежитие, как иногороднему выдается. Обрадовался сначала Гоша, десятый класс заканчивал как раз, а на весенние каникулы в деревню поехал и там встретил Анну. Влюбился так, что про Ленинград забыл – понятное дело, кровь молодая, бурлящая. Нет чтоб им договорится, что Гоша учиться поедет, а на каникулы приезжать будет, но, видимо, жизни без любимой уже представить не мог, а может и боялся того неизвестного Ленинграда. И к тому же ближе к экзаменам написала Анна ему, что беременна. Подумал Гоша, что новорожденный дороже, а институт подождет. Сдал экзамены, приехал в деревню, на работу устроился в совхоз, а поздней осенью Анна двойню принесла и сильно сдала после родов. Год Гоша вертелся как белка в колесе, разрываясь между тайгой, где неусыпного внимания требовали стада оленей, и деревней, где жила семья. Так умотался, что институт в Ленинграде казался теперь ему как на другой планете, чем-то далеким и недосягаемым. Потом психанул и всю семью перевез в тайгу. Еще через пару лет Анна мальчика принесла, а еще через пять скончалась. Остался Гоша с тремя малолетними детьми на руках и вдруг понял, что прошла молодость, ушла любовь, остались от нее только эти три вечно голодных ребенка, что нет в жизни его ничего больше высокого и романтичного, нет никакого Ленинграда и никогда больше не будет. Иногда поздними вечерами, чтоб никто не видел, топил свои горечи и несбывшиеся мечты в вине.

А потом ногу потерял по глупости