Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 29

день истуканом в каком-нибудь огромном, кишмя кишащем людьми торговом центре. Бдит! Не дай бог, кто упрет чего. А вечером торопится на последнюю электричку, мечтая вновь занять место у окна и дремать до самого до дома. Дремать и ни о чем не думать. И так изо дня в день, от выходных до выходных…

Юрка вздрогнул от оглушительной металлической скороговорки диспетчера, объявившего что-то невнятное. Вагон дернулся. Мимо окна медленно поплыли одноэтажное здание старого, еще довоенной постройки, вокзала, за ним – водонапорная башня из красного кирпича, в которую они с пацанами частенько забирались в детстве, опустевший перрон, лавочки… На одной из них спал мужичонка, прикрывшись каким-то тряпьем. Сквозь заляпанное, в грязных разводах стекло Юрка разглядел, как бомж, уютно умостившись щекой на по-детски сложенных лодочкой ладонях, чему-то блаженно улыбается во сне беззубым ртом. Тимоха…

Это был единственный улыбающийся человек, который встретился Юрке этим утром.

* * *

На следующий день, подходя к мастерской, Аверьяныч заметил сидящую на покрышках к нему спиной знакомую фигуру. Вот тебя на! Все еще не веря глазам, он прибавил шагу. Подойдя ближе, увидел, что Юрка увлеченно читает какой-то журнал. Старик кашлянул:

– Кхе… Здорово, Юрок!

– Ну что, Аверьяныч? У мерса двигатель капиталить будем, нет? – спросил Юрка, переворачивая журнальную страницу.

– Так это… Само собой! – засуетился Аверьяныч. – Клиент еще в четверг в гараж загнал, а взяться-то некому. Я уж сам хотел. Обормотам этим разве доверишь? Так наколхозят, что исправлять замучаешься. Ты это… Переоденься только. У меня роба там есть запасная, в кандейке.

Потоптавшись, он присел рядом, на покрышку, вытянул из кармана курево и сунул Юрке, осторожно подтолкнув того плечом:

– А как же Москва, Юр? Огни большого города? А?

Юрка, захлопнув журнал, вытянул из протянутой пачки сигарету:

– Да никак, Аверьяныч. Все это, знаешь… – он замолчал, подбирая слова. – Не то пальто, в общем!

– Ну да, ну да… – с готовностью согласился старик. – И то верно! На кой черт она сдалась, Москва эта? Моя вон старуха с утра до вечера ток-шоу эти дурацкие смотрит про звезд разных да про этих… как его? Во! Про светских львиц! Тьфу! Срамота! – Аверьяныч сплюнул. – Да они ж там извращенцы все! Смотреть тошно́! Я, бывает, сяду рядом, ну так… ради интереса, так – веришь, нет? – с души воротит от рож этих… Не, я считаю, у нас все ж таки лучше. И люди попроще, и вообще… Спокойне́й как-то… Ты-то сам как считаешь, а?

Юрка улыбнулся.

– Знаешь, Аверьяныч, в девяностых в Свердловске жил очень хороший поэт. У него стихотворение одно есть.

Юрка сделал пару глубоких затяжек и раскрыл лежащий на коленях журнал.

– Вот послушай:

Я на крыше паровоза ехал в город Уфалей

и обеими руками обнимал моих друзей —

Водяного с Черепахой, щуря детские глаза.

Над ушами и носами проплывали небеса.

Можно лечь на синий воздух и почти что полететь,

на бескрайние просторы влажным взором посмотреть:

лес налево, луг направо, лесовозы, трактора.

Вот бродяги-работяги поправляются с утра.

Вот с корзинами маячат бабки, дети – грибники.

Моют хмурые ребята мотоциклы у реки.

Можно лечь на теплый ветер и подумать-полежать:

может, правда, нам отсюда никуда не уезжать?

А иначе даром, что ли, желторотый дуралей —

я на крыше паровоза ехал в город Уфалей?

И на каждом на вагоне, волей вольною пьяна,

«Приму» ехала курила вся свердловская шпана[3].

Замолчав, Юрка вновь глубоко затянулся и какое-то время так и сидел: удерживая дым в груди и прикрыв пощипывающие глаза.

– Душевно… – протянул старик с уважением. – Про работяг хорошо. Как там? Поправляются с утра? И про хмурых ребят – тоже хорошо. Молодой поэт-то?

– Двадцать шесть лет… – Юрка запнулся. – Было.

– Умер, что ли?

Юрка не ответил.

– Уфалей… Уфалей… Это где же, интересно, город такой? – пробормотал старик.

– Да это, Аверьяныч, не важно, – вздохнул Юрка.

По трассе мимо них одна за другой проносились грохочущие фуры. Вдалеке раздался протяжный гудок маневрового поезда. Аверьяныч и Юрка курили, задумчиво глядя на прокопченное заводскими трубами небо и на зыбкие солнечные лучи, пробивающие дымную завесу над чернеющей вдали лесополосой.

По долинам и по взгорьям

Предыстория

Видный был мужик Алексей Матвеевич, высокий, статный. Много девок деревенских до войны на него заглядывалось. А он, как с фронта вернулся, сразу к Анне посватался.

Анна из семьи большой, шумной. Одних детишек десять душ. Мал мала меньше! Теща, женщина верующая, в войну всех своих вымолила. Муж со старшими сыновьями с фронта вернулись без единой царапины, младшие и голод и холод пережили. Так что родня у Алексея большущая оказалась! Дружная, веселая, немного заполошная. У самого-то с войны только брат старший вернулся. Да мать, слава богу, жива.

После женитьбы порешили Алексей с Анной с Алтайского края под Новосибирск перебраться, вслед за братом Иваном. Того начальником горотдела тамошней милиции назначили. Городишко небольшой, уютный, зеленый. Любо-дорого! Со временем и остальные родственники один за другим подтянулись.

Ох и нелегко было на ноги становиться! Поначалу жили тяжко, голодно. Случалось, луковицу одну на двоих делили, как лакомство какое.

– Ешь! Тебе, беременной, нужнее, – уговаривал Алексей жену.

Мало-помалу обустроились. Сынок, первенец, народился – Сергунка. И тут выяснилось, что городишко их вскоре под воду пойдет. К тому времени плотину ГЭС начали строить. Постановили власти: быть здесь Обскому водохранилищу. Уж как Анна убивалась! Жалко – сил нет. Ведь только-только обжились.

Раскатали сруб по бревнышку, перевезли подводами на новое место да опять собрали – для матери. А себе Алексей с братом Иваном новые дома срубить надумали: отделяться пора, семьи-то растут. Благо переселенцам лес бесплатно выписывали. Бор сосновый все одно под затопление шел. Вот власти и разрешили лес пилить на строительство. И государству хлопот меньше, и людям польза. Бери сколько хочешь! Но вывози сам – как сумеешь. А бревна-то семиметровые! На руках, на веревках тягать – с непривычки жилы порвешь. Ну да мужикам не привыкать. Управились.

Так дома в ряд и поставили: Алексею, Ивану – брательнику да матери – Пелагее. А по соседним улицам – остальная родня. На время строительства по огородам землянок нарыли. Для фронтовиков дело привычное. Так и жили до первого снега. Ну а уж как в дома перебрались, тут оно сразу повеселее стало.

Время шло. Алексей на завод устроился наладчиком. Вскоре