Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова Страница 29

Гордея, Лео, всех родных и дорогих ее сердцу людей. Смотрела сквозь слезы на то, как горят свечи ровным ласковым пламенем. Запах горящих свечей, лики святых в неровном их свете, церковное пение, слова молитвы — все вызывало у нее слезы. Особенно если увидит, как воск стекает по тонкому телу свечи, словно слеза, словно сама свечечка плачет вместе с ней. Но потом приходило умиление и душевный покой. Словно вместе со свечой сгорала ее печаль, ее горе.

Лига наций, наконец, решила выдавать русским паспорт русского эмигранта. Русских беженцев по всему свету было так много, что их уже нельзя было не замечать. С таким паспортом они могут перебираться на жительство в Латинскую Америку — Аргентину, Уругвай, Парагвай… Эти бедные страны не по доброте душевной решили приютить их у себя — они получили немалые суммы для перевозки и обустройства беженцев. Решилась участь тех, кто не имел ни денег, ни имущества и готов был плыть далеко, за тридевять земель в тридесятое царство, щи хлебать — но все были рады покинуть Китай, уехать как можно дальше от него.

У тех, кто имел деньги, вместе с паспортом появился выбор — Австралия, Америка, иные благополучные страны. Но никто даже не мыслил уехать в родную сторонку. Свежа еще была в памяти амнистия советского правительства в тридцатые годы, которая разделила русских на два лагеря — тех, кто ликовал, бегал по магазинам, закупая все, что могло пригодиться на родине, писал радостные плакаты — принимай, Родина, своих сыновей, — развешивал их на вагонах, поданных для них и их имущества. И на тех, кто не поверил ни единому слову советского правительства и отговаривал других туда ехать. Составы с радостными лозунгами доходили до Читы, там расформировывались и направлялись в Сибирь.

В лагеря.

Свой отъезд в Гонконг Анатолий несколько раз откладывал, однако и самый последний срок неумолимо день за днем приближался. Он стал более молчалив и, сидя с отцом по вечерам на кухне за бамбуковой занавеской, больше отмалчивался, размышляя о чем-то своем, покорно слушая рассказы отца о его жизни — от времен счастливого детства до перенесенных страданий беженца. Но однажды спросил Анну, глядя на нее с особенным вниманием: что думает она об Австралии? Стране, в которую путь из Шанхая короче. Стране белых людей и больших возможностей. Где нет и не было войны. Стране, посылавшей своих солдат сражаться с японцами, как и американцы, но ее саму, отгороженную океаном, ее городов и сел война не коснулась. Он мечтал жить там, где зимой выпадает снег, где в Сочельник стоят морозы, но ведь жить можно везде, где нет войны… Не согласится ли она из одинокой девицы превратиться в молодую жену? Пусть и не вполне довольную своей участью. Но разве видела довольных жен Анна?

Он был верен себе и не мог не пошутить, не подразнить самого себя, за шуткой скрывая свою неуверенность, свой страх получить отказ, но, главное, за шуткой и напускным равнодушием хотел скрыть свое трепетное желание получить согласие Анны.

Анна не могла вынести его взгляда, в котором читалось страстное нетерпение. Прошептала, сама не до конца отдавая отчет сказанному:

— Анатолий, я все еще жду мужа…

И увидев, как, несмотря на готовность к любому ответу, опрокинулось лицо Анатолия, чуть коснулась его руки, добавила как можно проникновеннее и ласковее:

— Я очень благодарна вам за все. И за это предложение тоже.

* * *

…Стояла жара. Анна только вернулась из нового приобретшего довоенный блеск и роскошь французского магазина, где получила хорошую работу. Кончилась война, город оживал, и молоденьким девушкам хотелось быть пленительными и привлекательными. Анна стояла за прилавком, выдавая себя за француженку, продавала кремы, духи и различные пудры, которые пользовались большим спросом. Хозяин ценил ее легкость в общении с покупательницами, сообразительность, но более всего ценил за предложение продавать товары, как это делали русские в своих магазинах, на слово веря своим согражданам, разрешая платить за товар частями. Француз сначала морщился на ее предложение, но, обдумав все и не особо поверив в силу честного слова, начал отпускать неоплаченный товар покупательницам, оставившим свою подпись и адрес на бумаге, скрепленной печатями. Торговля пошла бойко, и теперь магазин французской парфюмерии пользовался большой популярностью среди небогатой публики.

В дверь постучали. Подумав, что это отец вернулся с прогулки по набережной, она распахнула двери, но вместо отца на пороге стоял незнакомый изможденный человек в форме морского пехотинца американской армии.

— Ана! А-на-а! Я нашел, нашел тебя! Ты помнишь, ты обещала быть моей женой…

Это было больше, чем удивление. Это было как удар молнии в самое темечко.

— Джон?…

Анна давно забыла и о его слезах, из-за которых она уступила его просьбе заключить брак в первые часы знакомства, и о том, что он хотел, чтобы она молилась о нем… Иногда вспоминала в череде своих бед и злоключений о нем, желая ему только добра, но не стояла перед иконами, истово молясь о нем, как о Лео, прося Господа сохранить и уберечь его.

И вот он, Джон, на ее пороге…

— Я отчаялся, я спрашивал повсюду, я ходил в клуб, но он разрушен, я спрашивал на улицах, где живут русские, даже в sweepstakes[12] ходил, думая, может быть, там я встречу тебя… И вот я нашел…

Джон кружил ее в объятиях, не давая ни опомниться, ни сказать слово.

— Ты знаешь, где я был? Я был в аду. Я был на самом дне ада, но я выжил там благодаря тебе, А-ан-а. Меня… нас всех спас генерал Макартур… Я так хотел снова увидеть тебя, А-ан-а! Я вернулся к тебе из самого ада! Помнишь, я обещал тебе. И я вернулся…

Анна смотрела на него во все глаза, припоминая, стараясь найти в этом человеке знакомые черты, но видела только разительные перемены.

Америка

Утром Анна, предупредив хозяина магазина, вместо работы отправилась в консульство страны, победившей Японию. Здание консульства не было ни разграблено, ни разрушено. Японцы использовали его под свои нужды, и явных изменений Анна в нем не заметила. Казалось, что все осталось на своих местах и даже ничуть не сдвинулось, несмотря на бомбежки. Только место секретаря занимал не пухлый коротышка, а вышколенный ефрейтор американской армии с короткой стрижкой и лицом, загорелым, как шоколадка. И по-прежнему к консулу можно было попасть только по предварительной записи у секретаря. Но у нее не было времени,