Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай Страница 29

«Ты тоже вспомнила про войну? – спросил Дарюс. – Так получается, война действительно есть?» Зося заревела, как маленькая, а я сказал: «Успокойтесь. Нет никакой войны. Вы что, историю не учили? Войн в Европе уже больше ста лет не было. На других континентах утихомирились сильно позже, но всё равно с окончания последней войны прошло почти пятьдесят лет». Дарюс обрадовался: «Да, это я тоже помню! Просто не знаю, что правда, а что нет. Боялся, что всё хорошее я сам выдумал. Такая защитная реакция психики, например».

Я подумал: «И у меня, наверное, защитная реакция психики». И внутренне рявкнул на себя: «Ну уж нет! Всё что мне нравится – правда. А что не нравится – вымысел. Зосе не надо в офис, Дарюс не пьяница, войн не бывает, это безумие. Не может быть рядом с нами войны!» А вслух я сказал: «Это всё инсталляция. Гадская хрень. В жизни ни на кого не жаловался, но теперь сто процентов пожалуюсь. Потребую разобрать инсталляцию. И вывезти по частям на разные свалки, чтобы точно-точно больше ни на кого не подействовала. Даже ради искусства нельзя так мучить людей».

Зося перестала реветь и сказала: «Пошли отсюда на улицу. Хватит с нас». Помогла Дарюсу подняться с пола и торжествующе воскликнула: «От тебя не несёт перегаром. Значит, ты не алкаш! И всё остальное тоже неправда. Ура!»

Дарюс сказал: «Вот понимаешь. У меня были странные мысли, что надо бы выпить. Я даже нащупал флягу в кармане, открыл, понюхал, мне не понравилось. А потом я вспомнил, что в жизни не пил ничего крепче сухого вина. Но теперь у меня этой фляги нет. Хотя…»

Он ощупал карман, почти беззвучно охнул: «Ой, мама!» Объяснил: «Фляга появилась и снова исчезла. Прямо у меня на глазах. То есть прямо в руках».

«О боже, – вздохнула Зося. И повторила: – О боже». Я её крепко обнял. Дарюс буркнул: «Сто раз уже говорил, мне неприятно смотреть, как вы обжимаетесь. Я, а не ты Зосин муж». Мы хором спросили: «Чего-о-о-о?!» – потому что это было уже вообще ни в какие ворота. Хуже офиса и войны. Дарюс страшно смутился: «Ребята, простите. Говорю же, я чокнулся. Я просто псих!»

«Псих ненормальный», – согласилась Зося. А я напомнил: «На улицу надо срочно нам всем!» Мы вышли из зала в коридор. В коридоре было темно, но я помнил, в какой стороне лестница. На всякий случай включил в телефоне фонарь, подсветил. Однако лестницы не было. Ладно, направление я мог перепутать. Но лестницы не оказалось вообще нигде. Мы несколько раз обошли коридор и не нашли ни намёка на выход. Я даже ощупал стены – вдруг там потайная дверь. Но дверь была только одна: в зал, где нас ждала чёртова инсталляция. Возвращаться туда – ну уж нет! В коридоре я, по крайней мере, точно знал, что мы – это мы, наша жизнь – это наша жизнь, а вымысел – это вымысел. Точка. Вообще неважно, какие глупые мысли притворились воспоминаниями и крутятся в голове. Скорее всего, мы просто уснули из-за света и музыки. Ну или уснул только я один. Тогда вообще хорошо, Дарюс с Зосей скоро спохватятся, найдут и разбудят меня. А если спим все мы трое, тоже не страшно. Галерея закрывается в девять, сотрудникам надоест сторожить наши куртки, и они пойдут нас искать.

Зося сказала: «Я больше так не могу». Села на пол и не заплакала, а замолчала, уставившись в мутную коридорную тьму. Это было гораздо хуже, чем если бы она закатила истерику. Как будто Зося почти умерла. Не вся, а какая-то часть, но самая важная. Мы с Дарюсом сели рядом и оба её обняли. И правильно сделали, потому что какое-то время спустя Зося очень тихо сказала (или очень громко подумала): «Мальчишки мои хорошие, что бы ни оказалось правдой, я вас обоих ужасно люблю».

И тут я вспомнил по странной (но не для повара!) ассоциации: «люблю – котлеты». У меня два этих понятия связаны накрепко, навсегда. Я сказал: «У меня в рюкзаке котлеты и булки. Надо устроить пикник». Зося рассмеялась, явно с ноткой истерики в голосе, но это нестрашно: раз смеётся, значит, жива. Дарюс спросил: «Ты серьёзно?» Я улыбнулся: «Дарька! Такими вещами не шутят. По крайней мере, не я».

Мы сидели на полу в коридоре и ели котлеты. Я их взял не особенно много: был уверен, что мы захотим поужинать в ресторане, поэтому каждому досталось всего по две. Булка оказалась одна, но большая, мы её разломали на три куска. Это было очень странно, конечно – потеряться в небольшой галерее и так долго бродить по тёмному коридору, что пришлось устроить привал. Дарюс сказал: «Твои котлеты – новое слово в психиатрии. Можешь стать народным целителем, кучу народу спасти». Зося, вытирая руки салфеткой, подтвердила: «Лично я уже настолько спаслась, что поняла, где здесь лестница. За той колонной с пожарным щитом. Как мы её не увидели? Ай, ну да, мы же бредили под воздействием инсталляции. А от котлет бред прошёл». Я молчал, потому что боялся заплакать, если хоть слово скажу. Причём не столько от облегчения, сколько от запоздалого горя. От бесконечной жалости к тем несчастным дуракам, в которых мы почти превратились. И от страха, что какая-то часть меня навсегда там осталась. Хотя это всё-таки вряд ли. Котлеты я точно ел всем собой.

«Вставай, пошли вниз», – сказала мне Зося. А Дарюс помог подняться, я не просил, он сам почувствовал, что мне нужна помощь, вот что значит хороший ветеринар. В критических ситуациях ему ничего говорить не надо, Дарюс всё понимает сам.

Когда мы забирали куртки из гардероба, я вспомнил, что собирался пожаловаться. И сказал гардеробщице: «Инсталляция на втором этаже крутая, но на людей очень плохо действует. Я бы к ней зрителей не пускал». Девушка удивилась: «Но там нет никакой инсталляции. На втором этаже у нас мастерская, кабинет и хранилище. И дверь туда заперта». Дарюс с Зосей переглянулись, но спорить не стали. Хотя про инсталляцию на втором этаже им галерейный сотрудник сказал. И я тоже помалкивал. Не хотел разбираться. Думал: так даже лучше. Хорошо, что нет никакой инсталляции. Что она примерещилась.