Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков Страница 25

И мы вкушаем. Каждый день, каждый час — вкушаем. Не однажды, не в саду, не в начале времён, — а сейчас, непрерывно, с тем же ненасытным голодом, с каким вкушал первый. Утром я открываю глаза — и первая мысль уже делит: хорошо ли я спал или плохо? День предстоит лёгкий или трудный? Тело чувствует себя так, как я хочу, или не так? И каждое деление — укус, и каждый укус — яд, не потому что мир действительно разделён, а потому что я разделяю его, снова и снова, как разделяют ножом хлеб, только нож проходит не по хлебу, а по мне самому. Адам не согрешил за меня. Адам — это я, каждое утро, у каждого дерева, с каждым плодом, — и сад не закрыт, и херувим не стоит у входа; сад — вот он, вокруг, и дерево — вот оно, и я ем, и ем, и не могу остановиться, потому что деление стало дыханием, стало привычкой, стало тем, что я принимаю за разум.

И вот что я понял — или нет, не понял, а увидел, здесь, на берегу, глядя, как вода покрывает камень, — увидел, что истина — не добро. Истина — не «правильная половина ритма». Истина — то, что за ритмом. То, что не колеблется. То, что не чередуется. То, из чего ритм происходит, но что само — не ритм.

Волна пришла — и это было «добро». Волна ушла — и это было «зло». Но вода — вода, из которой состоит и приходящая волна, и уходящая, — вода не приходит и не уходит. Она — есть. Она — то постоянное, что лежит под чередованием. Она — истина волны.

И Бог — не «добрая половина». Не тот, кто стоит на стороне здоровья против болезни, радости против печали, покоя против тревоги. Он — вода. Он — то, из чего и приход, и уход. Он — за ритмом. Он — истина, из которой и добро, и зло получают своё бытие, но которая сама — ни то, ни другое. Он — не добро в нашем смысле. Он — больше добра. Он — то, что делает добро возможным, и то, что делает зло возможным, и то, что стоит за обоими, и то, что в конце концов поглотит оба, когда ритм кончится и останется только Он.

«Познаете истину, и истина сделает вас свободными». Не «познаете добро», и не «победите зло». А — истину. То, что за пределами деления. То, что не колеблется. То, что есть.

Вода покрыла камень. Я видел его сквозь тонкий слой — тёмный, плоский, неподвижный, — и он был тем же камнем, что и минуту назад, когда торчал из воды, но теперь он выглядел иначе: мягче, размытее, как будто вода сняла с него резкость, сняла границу между ним и дном, между ним и водой, — и он стал частью целого, и целое стало полнее, чем было без него.

Я думал о том, что до тех пор, пока я жил внутри ритма, — до тех пор, пока я делил мир на добро и зло и бежал от одного к другому, — до тех пор я не мог видеть воду. Я видел только волны. Видел только чередование, только смену, только «сейчас хорошо — потом плохо — потом снова хорошо — потом снова плохо». И каждое «хорошо» было отравлено ожиданием «плохого», и каждое «плохо» было отравлено надеждой на «хорошее», и ни в том, ни в другом не было покоя, потому что покой — не в волнах.

Покой — в воде.

Покой — в том, чтобы перестать бежать. Не перестать чувствовать — чувства остаются, радость остаётся, боль остаётся, ритм остаётся. Но перестать считать одну половину ритма — целью, а другую — врагом. Перестать убегать от отлива и гнаться за приливом. Перестать рвать плоды с дерева, которое обещает: если ты будешь знать, что добро и что зло, ты будешь как Бог, — потому что Бог — не в знании добра и зла. Бог — в истине, которая за пределами обоих.

Кто познаёт истину? Не тот, кто научился отличать добро от зла. А тот, кто увидел то, что за добром и злом. Увидел воду за волнами. Увидел волю за событиями. Увидел любовь за чередованием.

И если это так — если за волнами вода, и вода есть любовь, и любовь не выбирает, кого нести, — то ни одна волна не пропадёт. Ни одна. Та, что набежала и принесла радость, — вернётся в воду. И та, что набежала и принесла горе, — тоже вернётся в воду. И человек, который всю жизнь делил и бежал, и ел плоды с дерева, и не мог остановиться, — и он вернётся. Потому что прилив не спрашивает камень, готов ли он быть покрытым; прилив поднимается, и камень оказывается на дне, и дно — не наказание, а дом. Я думал об этом, и мне открывалось — медленно, как открывается вид, когда туман поднимается от воды к небу, слой за слоем, — что воля, которая держит каждый атом, не отпустит ни одного. Что боль чередования, боль деления, боль бесконечного бега от зла к добру — это не бессмыслица, а путь, единственный путь, которым творение, не знающее иного языка, кроме языка боли, учится тому, чему не может научить никакое слово: что бежать некуда, потому что Тот, к Кому бежишь, — уже здесь. И когда последний камень окажется на дне, и последний берег будет покрыт, и ритм вдоха-выдоха сменится тем, что не нуждается в дыхании, — тогда Он будет всё во всём. Не в части, не в половине, не в «доброй» стороне — а во всём, без остатка, без исключения, без единой песчинки, забытой на берегу.

Свет менялся. Солнце клонилось, и тени росли, и тепло на моей правой руке стало слабее, а прохлада на левой — сильнее, — и граница между ними сместилась, и я сместился вместе с ней, чуть подвинувшись вправо, к теплу, — и тут же остановился, потому что понял, что делаю: бегу от прохлады к теплу. Делю. Отступаю от одного к другому. Играю в игру, которую только что видел насквозь.

Я сел обратно. На границу. Одна рука в тепле, другая в прохладе. Обе — мои. Обе