Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн Страница 24

месяцев. Хольгер ——, гений по части иностранных языков, процитировал высказывание Альфреда де Виньи: «И у а deux choses que Гоп conteste bien souvent aux rois: leur naissance et leut mort. On ne veut pas que l'une soit legitime, ni l'autre naturelle»[2]. После того как он неверно перевел это изречение, Йохан —— вдохновился тезисом, что датская королевская династия уже давно вымерла бы, если бы Струэнзе не жил вместе с королевой в Хёрсхольме; дескать, в замке Фредериксборг имеется восковой бюст того самого короля-идиота, похожего на оголодавшую ведьму — и наверняка так же мало способного к деторождению, как кастрированный баран. В связи с датскими королями они неожиданно заговорили о Гамлете, который ведь тоже был датчанином, а потом сразу о Шекспире, англичанине, и о его королевских драмах, в которых встречаются бастарды. Хольгер процитировал строчку: —We аге all bastards… — Йонас Зерка, расширяя их представления о мировой истории, сообщил, что отец Артаксеркса Третьего имел, помимо него, двух легитимных сыновей и еще восемьдесят внебрачных детей. Всех их упомянутый царь уничтожил, чтобы укрепить свой трон. Зерка наткнулся на эти сведения случайно, под литерой «А» в энциклопедическом словаре. Оказалось, что тема внебрачных детей в связи с персидским троном и с Варбергом просто-таки неисчерпаема […] и что генеалогические древа всех вообще княжеских домов весьма шатки. Несколько дней разыскания общего характера оставались на первом плане. Но потом Йонас Зерка обратил свои вычисления срока зачатия к их подлинной цели. Он сказал, опираясь сперва лишь на предположения, что все первенцы уважаемых, состоящих в браке людей — это дети, родившиеся на 5-м, 6-м или 7-м месяце, то есть зачатые вне брака. Это была рабочая гипотеза. Друзья начали подкреплять ее фактами. С самыми невинными лицами они спрашивали разных перворожденных детей о точной дате их вступления в этот мир. У простодушных замужних женщин осведомлялись о дате их свадьбы. Недавно поженившихся проверяли с особым пристрастием. Хольгеру-представилась возможность заглянуть в приходскую книгу, потому что один из его дядьев был школьным учителем и одновременно церковным кантором и в таком качестве вносил регистрационные записи во второй экземпляр этого фолианта. Результаты оказались головокружительными. Мальчики вносили полученные ими данные в списки. Когда им показалось, что собранный материал достаточно велик, они принялись высчитывать добрачную порядочность людей в процентах. У 20 % супругов после нескольких лет совместного проживания детей еще не было. 10 % были осчастливлены потомством надлежащим образом, до истечения первых двух лет. 15 % представляли собой сомнительный случай, поскольку их первенцы появились через восемь или девять месяцев. Наконец, остаток составил то множество, которое их и интересовало, которое они хотели вычислить. В этом множестве — так сказать, во главе его — фигурировала семья барышника Бона, и Николай был тем самым преждевременным плодом. Асгер любил родителей; он любил их, как всякий нормальный мальчик любит отца и мать. Он гордился, что у него именно эти родители. Но теперь он постоянно чувствовал стыд, был несчастлив. Он сам начал эту фривольную игру, он желал такого результата, он считал их товарищеские отношения подлинными, надежными и все же теперь не отваживался открыто смотреть в лицо другим участникам заговора. Он стыдился, слишком поздно и вопреки своему первоначальному намерению, что те, кто произвел его на свет, теперь разоблачены, как если бы они были какими-то посторонними для него людьми. Слова, признания матери уже отзвучали в нем, утратили первоначальную весомость. Серьезность ее голоса больше не имела значения, а только — заурядный полудетский стыд. Теперь он даже хотел бы поссориться с товарищами. Однако такое начисто исключалось, поскольку одним из этих товарищей был Йохан. С Йоханом он не хотел и не мог поссориться. Поэтому он сказал: «Николай не брат мне. Николай — приемный ребенок». «Подсунутый ребенок», — уточнил Хольгер. «Приемный», — повторил Асгер. С этого мгновения он действительно так думал. Ведь все эти фривольные изыскания и наставления не соответствовали состоянию его сердца. Это были только пути — сквозь заросли к источнику. Асгера мучила жажда. Его товарищей тоже мучила жажда. Жажда жизни. Асгер был очень подавленным. Он заговорил с Зигрид, помощницей по хозяйству. Он сказал: «Я думаю, Николай — приемный ребенок». И она ответила не раздумывая: «Я тоже так считаю. Это же ясно видно. Твои родители относятся к нему холоднее, чем к тебе и Сверре». Асгер и в это поверил. Он поверил, что Николаем пренебрегают. Он замечал в последнее время раздражительность матери. Были обронены и слова, намекающие на то, что у нее свои планы в отношении Николая.

То, что она доверила ему в тот вечер, перед тем как он отправился спать, изгладилось из его памяти. Это не соответствовало его возрасту и жизненному опыту. И все же отдельные фразы всплывали из темноты, воздействуя на его душу. В один из тех диких дней, когда товарищи, которым он доверял, расследовали грязные тайны, Асгер привел Йохана в свою комнату. Сверре не было дома. Мальчики стояли лицом к лицу; после продолжительного смущенного молчания Асгер, ничего не объясняя, поцеловал друга. Тот охотно допустил такое. Сын барышника услышал голос, сказавший: «Это твой друг, которого ты любишь, потому что он станет моделью для всех девушек, которых ты будешь любить». Асгер произнес очень громко, как будто внезапно стал кем-то другим: «Жаль, что ты не девочка». Друг, однако, ответил: «Ты мне нравишься таким, какой ты есть». «Да, — сказал Асгер, — со мной тоже дело обстоит так; иначе, пожалуй, я бы в это мгновение сошел с ума». Потом они снова долго целовали друг друга. На протяжении многих минут. Асгер забыл, что Йохан не девочка. Любовь никогда не бывает так хороша, как когда она юная. Она не станет лучше при перемене фигур. Асгер от этого долгого поцелуя получил величайшее наслаждение своей жизни. Он не знал этого, когда находился посреди такой радости. Он не знал этого и позже. Ибо повторения тоже драгоценны. Драгоценен первый поцелуй, подаренный девочкой. Драгоценно и его продолжение: возможность отведать вкус любых губ, которые нам нравятся. Асгер глубоко вздохнул, он пробудился от грезы своей плоти, от первой грезы, которая пригрезилась ему возле губ другого человека. «Боже, — сказал он, — я слышу шаги Сверре на лестнице». Он стал сплошь пунцовым, включая шею. Йохан тоже покраснел; но быстро взял себя в руки, сказал: «Я хотел бы однажды попристальнее рассмотреть вашего бастарда». В то же мгновение бастард, этот <злосчастный> нарушитель спокойствия, вошел в комнату. Душа Асгера никогда не была более восприимчивой, чем в эти