На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто Страница 22

а внизу шествуют и шествуют войска; внизу, словно чума, растекается дым, слышны взрывы; у перечня есть начало, но нет конца. Из темных расщелин прошлого вылезают пауки, тысяченожки, тараканы, скорпионы; история неподвижна, словно каменное кольцо, через которое просачиваются ожившие яды, невообразимые чудища. Выходят железные минотавры, радуясь тому, что их плоть превратилась в металл, а сами они избавились от человеческой памяти. Лапы, клювы, смертоносные жидкости; вчера — безумная пляска перьев на шляпе, сегодня — нейтральные атомы.

Они выходят, покачиваясь, пошатываясь с величественным и суровым видом, вчера — верхом на коне, сегодня — на грузовике, но всех ждет один конец: из оболочки, которая неизбежно будет разрушена, появится, чтобы сдаться врагу, не человек — его тень, воняющая гноем и экскрементами.

А что с мертвецами, с теми, кого навеки сразили? Так и валяются на улицах, ни о чем не прося, и никакому перемирию, никакому небу, никакому отдыху не вытеснить их из наших мыслей. Мы связаны с ними единой цепью, и они тащат нас, заставляют пить яд последних мгновений, когда они узрели то, что мы силимся разглядеть тайком, в наркотическом приближении. Эльда так и лежит на спине на краю леса — двадцать два года, пронзенная грудь, — лицо навеки омрачено внезапно открывшейся, невозможной правдой. И хотя сил позвать на помощь не осталось, Джино бьется в агонии, стонет, словно зарывается в землю, — и так два часа, пока длится бесконечный закат. Вон он — его поглотили высокие травы луга, где он играл ребенком, ему до сих пор не верится, что все так обернулось. Все, что ему было дорого, что его окружает, стало глухим, твердым, неподвижным; родная земля высасывает из него последние силы, забирает их обратно. И хотя тех, кто стрелял в него, тех, кто смеялся, когда он звал маму, больше нет, собственный голос, хотя он уже не кричит, по-прежнему отзывается болью в ушах, не дает ровно дышать. (Если сегодня пройти рядом с его домом, который стоит на окраине, и заглянуть в окно, в темноте пустой комнаты, его бывшего кабинета, видно горящую перед его портретом масляную лампу; как дрожит твой огонек, тихо и упорно повторяя вопрос, на который нет ответа, Джино! Дождливые и солнечные, морозные и засушливые дни, которым потерян счет, безграничное молчание — все это встало между тобой и нами, дикий лес скрыл тебя от наших глаз…)

1944: FAIER. В последние годы погода стала холоднее, свет круглый год какой-то разбавленный, неуверенный. Слова немы, как будто накрыты стеклом, делающим их ненастоящими. Все вокруг сразил тихий паралич, равнодушное забвение. Август, температура еле дотягивает до привычной жары; ночами, когда лунный свет еще ярче, когда все хмелеет от свежести и бескрайности, небо расцвечивает узор далекого фейерверка, праздник, который длится миг, напоминает о приключениях и сказочных радостях. Теперь можно бродить ночами по лугам и дорогам — спокойно, зная, что никого не встретишь, и почему-то от этого больно Воздух больше не разрезает иностранная речь, он существует лишь для голосов земли и для привычного уху говора. Глубокой ночью ручей что-то рассказывает, убаюкивая чистую молодую траву, дальше, за ним, царит подлинное молчание, молчание звезд.

Ах, Джино, Эльда и ты, Антонио, упавший чуть позже в окровавленный снег, все, кто умер тогда за нас, где вы теперь?

Передо мной удивленная луна: она не ожидала, что будет таять с уходящими днями, — усталая, растекающаяся росой лука. Там, вдали, тихо подрагивают в полутьме кустарники и деревья. Отчаянно пахнет травой — аромат поднимается до самой груди и до наполнившихся слезами глаз, отчаянно, как в те дни, когда нас охватила мучительная тревога за попранные справедливость и свободу.

ДНЕВНИКИ

После засухи (1946)

Во время ночного путешествия я в очередной раз пересек молчаливую пыльную равнину под звездами, рассеянными по потустороннему миру. Прибыл на рассвете, и, когда передо мной распахнул двери дом, стоящий на возвышенности и окруженный сбегающими вниз полями, все предвещало сурово, что совсем скоро я погружусь в летаргический сон. Я выглянул в окно (ох уж эти выцветшие тяжелые шторы и спешно прячущиеся по углам пауки…), тщетно пытаясь разглядеть сверкание ручейка в тянущейся на север неглубокой долине, закрашенной неподвижными и словно сплющенными тенями. Там не было ничего живого: пришедшая вслед за скудным урожаем, необычная для осени засуха погубила все, что оставалось на моей земле, да и сам я телом и душой оказался во власти засухи, поддался ее страсти все уничтожать, безжалостно разлучать, разделять. Я физически ощущал, сколько бед принесла эта засуха, грянувшая вместе с ранними заморозками, меня пробирал озноб при мысли о ветрах над взгорьями — отощавшими, покалеченными камнями, принесенными разлившимися потоками; я знал, что вдали, среди труднодоступных гор, бассейны гидроэлектростанции опустели.

В вышине солнце, словно рак, протягивало клешни, рисовало на небе гипнотически медленный путь в иные края, распластывалось над миром, превращал небосвод в свод гробницы. Нет, это было не празднующее триумф сочное летнее пламя, которое радостно все пожирает, а ленивое старческое изображение светила из папье-маше, которое с холодным и вымученным упорством заставляло сморщиться и без того дряхлеющий мир.

Один, один-единственный день, прожитый дома, среди мебели, безделушек, ковров, занавесок, которые еще несколько лет назад были новыми; впрочем, этот день успел присовокупиться к другому, предыдущему, — все дни рассеивались в пыли, от которой никак не избавиться. Я ощущал эту пыль повсюду, хотя она пряталась (комочки пыли, если разглядеть их вблизи, представляют собой скрученные колючие волоски, прокаженные кусочки непонятных, но враждебных по своей природе веществ, песчинки, пытающиеся физически превратить в пустыню то, что попало в лапы одиночества), я кашлял и чихал от пыли, но главное — я воспринимал ее, если пренебречь затасканными метафорами, как ощутимое выражение последних прожитых лет; вовсе не мои труды, а пустота моего дома отмеряла время, точно описывала прожитое; по окружавшим меня, притворявшимся неизменными формам можно было понять — рассматривая неподвижные слои пыли, которая, как только до нее дотронешься, взлетала едким облачком, — сколько во мне самом накопилось смерти, праха моих поступков, самой моей жизни, ее последних и окончательных метаморфоз. Винный свет, порой заливавший террасу и комнату (еще полдень или уже подступает ночь?), являл моим глазам за отдаляющим все видимое слоем стекла, где-то вдали, на западном склоне, стены Кольсека и тамошнюю колокольню — устремленную вверх, умоляющую спасти от надвигающейся опасности (а ведь служанка священника наверняка на чердаке, пересчитывает оставшиеся грозди винограда). Порой я видел белоснежную полосу,