Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева Страница 22

– Надя, ну хорошо, даже если и так – я ни минуты не верю, ни минуты, – но даже если и так… Разве что-нибудь изменилось? Ведь тогда мы были другие, это не мы были, не мы нынешние, мы не можем отвечать за тех. Какое нам дело до них? Надя! Ну да, мы тогда не разглядели друг друга, разошлись. Но это же хорошо – так, значит, надо было. Ведь тогда у нас бы ничего не вышло. Мы не были готовы тогда. Только пересозданные жизнью, мы оказались созданными друг для друга. Надя…

– Милый мой, – сказала она. Но за словами ее ничего не было.

Она сидела у окна. Деревья в золотых плодах – райскими яблоками называют хурму болгары – сияли перед ней. От райских яблок рябило в глазах. Слева, за забором, светлела дорога.

Он стоял за ее спиной, руки его лежали на ее плечах, она не ощущала их – ей было всё равно, что бы он с ней ни сделал. Он громко, как радио, говорил – всё еще пытался доказать что-то. Под непрерывное это говорение она стала засыпать – голова ее клонилась к подоконнику.

А за их спинами на стене висела картина, заключенная в тяжелую раму, верхние углы рамы украшены двумя светилами: в одном углу – солнце, в другом – месяц; бронзовые ветви замысловатых деревьев переплетались меж собой по всему периметру багета, тщательно были вырезаны крохотные листья различных форм.

По изгибу туманной дороги шли – поодиночке – двое. Холмы раздвинулись за их спинами – невозможный ликующий свет освещал ту сторону неба.

Адам и Ева покидали рай.

Май 1985 – ноябрь 1986

Транквилин

(произведение для единственной актрисы)

Заняты:

Единственная актриса

женщина совершенно различных лет, занятий и склонностей (императрица, утопленница, проститутка, торговка яблоками, хозяйствующая старуха, неистовая любовница, актриса), похожа на очень красивую утопленницу или на увядший бутон (отрицательный персонаж)

Персонаж, высказывающийся от первого лица, и Транквилин

очень похожие молодые люди, один из них очень грязный, в отличие от другого (отрицательные персонажи)

Князь Потёмкин

представитель остального человечества и броненосец (отрицательный персонаж)

Море, батон, куры, попугай, контролер и т. д.

(эпизодические персонажи)

Справочный том похож на разграбленный шифоньер. Уткнувшись в него по пояс, я ищу адреса редакций, так как ощутил потребность сделать шаги к тому, чтобы увидеть свою фамилию напечатанной, к примеру, летящими кляксоподобными буквами, подразумевающими мою внутреннюю свободу, или приседающими ажурными фигурами, как движение тонких танцовщиц (такая фамилия говорит об изяществе и тайном умысле), или лучше прописью, как стремительный жест… нет, лучше неброско где-нибудь на корешке. После долгих поисков я останавливаюсь на классическом оформлении: моя фамилия – белыми марширующими знаками по темному гладкому фону, никаких ухищрений. Я считаю, в таком виде она выразит всё; по крайней мере, столько она будет подразумевать.

Решив таким образом эту проблему, я закидываю содержимое справочного тома обратно. Мне осталось написать книгу, перед листами которой я выставлю свою фамилию как несокрушимое напоминание. Я сижу в замке моего стола и стула, за рвом и стенами, и мост так долго не опускали, что он покрылся ржавчиной и зелеными растениями. Более того, я сижу в темнице этого замка, а темница под секретом, а секрет под землей. Я делаю вытаращенные глаза и тяну из себя жилы. Потом я отдыхаю и с чувством удовлетворительного отношения к себе слоняюсь по комнате. Отвлекаясь к разным предметам, я замечаю на коричневом фетре своей шляпы зеленое облачко, как мох или как задумчивость… нет, как легкое недоумение. Я удивляюсь, но пока не нахожу объяснения, кроме обычных глупостей: весна, проросла и т. п. У меня появляется тайный зуд. Забыв о том, что мне надо спуститься в подземелье, к своему столу и лампе, от которой мечутся бросающиеся во все стороны страшные тени, я ложусь на кровать и разговариваю с Петербургом.

Императрица Екатерина сидит в своих покоях, про которые я, чтобы не тратить много слов, скажу, что покои у нее бронзовые. Только что она захотела погрустить одна и отпустила всех от себя. Фрейлины удалились, красивые, как абажуры. Императрица не скучает – она курит и досадливо разгоняет дым. Рукой и осанкой она похожа на стебель. Увидев меня, она облегченно вздыхает, что не надо прятаться. Я лежу на кровати, как раздавленный воин. (Обои в комнате забрызганы не кровью, а чернилами: слова лезут на меня, как полчища крыс.) Я пользуюсь несокрушимым расположением государыни, не более и не менее, – можно сказать, она уважает меня за то, что я могу добиваться чего-то (в данном случае – ее) через поперечно-полосатые обстоятельства жизни и протянутое на двести лет время (как-никак XVIII век).

– Сегодня у меня фрейлины морщились, будто носовые платки. Во дворце весь день почему-то стоит запах конюшни.

Пауза, во время которой я смотрю так, как будто вспоминаю.

– Или окаменевшего навоза? – спрашиваю я.

– Да, именно так, – удивляется императрица моей догадливости.

Я делаю вывод, что где-то в дворцовых залах (если его нет прямо здесь) слоняется Транквилин, похожий на мусор, вываленный из помойного ведра и принявший человекообразную форму. Этот вонючий проходимец не моется, не бреется. Видите ли, ему некогда, потому что он всё время в разъездах! Мне неприятно, что он оказался и в царских покоях.

Вдруг императрица пугается:

– Что с тобой было?!

Я выражаю полное и глупое непонимание.

– Где твоя правая рука?!

Я замечаю, что я однорук. Закатанный правый рукав рубашки пуст. Я холодею и смотрю болваном, потому что действительно не знаю, где моя правая рука. Я только знаю, что опирался на нее, когда ложился на кровать. Или не опирался? По крайней мере, я писал правой рукой.

– Что ты молчишь, истукан? – распаляется императрица. – Сейчас я прикажу отрубить тебе и голову, чтобы не забывал вежливости.

– Давай о другом, – вежливо прошу я, еще не разглядев как следует своей однорукости.

Императрица прощает меня, потому что она великодушна.

– Сейчас придет Потёмкин, – сообщает государыня.

Я бурчу, как расстроенный желудок, и в нём не вчерашнее молоко, не алюминиевая ложка и даже не язвенная болезнь, а в нём глупый, зеленый, крикливый, огромный, колючий попугай ревности.

Не слушая меня, императрица говорит о Потёмкине:

– Такой забавный! Иногда я надеваю на него свои парики. А вчера уморил: проглотил