Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 17

– У меня аллергия, – ответила Алена, отворачиваясь к стене.

Марина только вздохнула.

Левка пропадал. На три дня, на неделю, на две.

Не приходил и не отвечал на звонки.

Алена бегала в телефонный автомат и слушала пустые гудки или голос его матери: «Але, вам кого? Вас не слышно!»

Потом он появлялся. Ни одного объяснения. Спрашивать она перестала – зачем раздражать?

10

После летней сессии и практики иногородние и иностранные студенты разъезжались по домам. Алена купила билет на второе августа. Маринка собиралась на Черное море. С большим удовольствием Алена поехала бы с подругой, но родители не поняли бы. Да и сестра скучала.

Ах, как не хотелось уезжать из Москвы! Алена обожала летнюю полупустую столицу. И как она почти целый месяц будет без Левки, как? Что-то придумать, сочинить какую-нибудь историю, соврать – так, чтобы поверили?

Вот Луцка оставалась в Москве. Счастливая!

Луцка здорово изменилась. Перестала красить волосы в оранжевый, перестала рисовать на глазах дикие стрелы. Теперь она выглядела как пай-девочка: скромный хвостик, чуть подкрашенные ресницы.

– Девочка-одуванчик, – смеялась Марина.

Маленькая худенькая Луцка была похожа на подростка четырнадцати, не больше, лет.

Влюбленность ее не прошла, но стала какой-то неотъемлемой частью, как рука или нога со старой хронической травмой: иногда боль утихала, а иногда становилась навязчивой, но со временем уже не такой острой.

– С этим можно жить, – горько вздыхала Луцка.

– Господи, какие же вы, девки, дуры! – стонала Марина. – Что одна, что другая – два сапога пара!

Луцка жалобно всхлипывала и соглашалась, а Алена фыркала и делала вид, что к ней это не имеет никакого отношения: при чем тут она?

Однажды Луцка примчалась внезапно, поздно.

Девочки были уже в кроватях, как в дверь раздался нетерпеливый настойчивый стук.

За дверью стояла запыхавшаяся, красная Луцка с горящими глазами.

– Меня взяли! – с порога закричала она. – Меня взяли, вы слышите?

Ничего не понимая, сонные девицы растерянно хлопали глазами.

– На роль! – вопила Луцка. – Меня утвердили!

Сон как рукой сняло. Девочки вскочили с постелей и бросились к Луцке.

Луцка ревела, а вслед за ней заревели и Алена, и Марина.

– Как, что, куда? Что за фильм, у тебя были пробы? И ты молчала? Вот же зараза! Нет, нет, правильно, мы не в обиде! Конечно, чтобы не сглазить, мы понимаем!

Поплакав и наобнимавшись, наконец успокоились и плюхнулись на кровать. Луцка принялась за рассказ.

Смотреть студентов приходили полгода назад. Отобрали несколько девочек, разговаривали с ними, делали фотографии, а потом сказали, что надо ждать. И честно признались, что шансов немного. Пробуются и известные актрисы, и неизвестные, и студентки, и старшеклассницы из обычных московских школ, и даже случайные девочки, остановленные на улицах.

Сценарий был написан по роману известного русского классика, и счастливице предстояло играть юную воспитанницу графини – бедную сироту, взятую на воспитание в богатый дом.

Разумеется, судьба сироты была сложной и даже трагичной, но в итоге заканчивалось все хорошо: юная дева, пройдя тяжелый путь, выходила замуж. Ее судьба обещала быть счастливой.

– Точно! – вопила Маринка. – Это же прямо твоя личная, собственная история! Ты – сирота, у тебя безответная любовь, а потом… – осеклась Марина.

– А что потом – пока неизвестно! – рассмеялась Луцка. – Но, девочки! Я уже счастлива!

Через три месяца Луцку пригласили на пробы на «Мосфильм». А еще через пару недель подтвердили: мол, вы одобрены, ждем тогда-то и тогда-то.

Конечно, роль не первого плана, но точно второго. А это уже – ой, какое счастье!

Главного героя, в которого влюблена сирота, играл известный советский актер, и, держа паузу и интригу, Луцка шепотом назвала фамилию актера.

Марина присвистнула. Алена актера не знала, но, видя лицо русской подруги, тихо ойкнула.

– Это точно, обратного хода не будет? – теребила вопросами бедную растерянную и счастливую Луцку Марина. – Ты подписала что надо? Ну, договор или что у вас там?

Луцка кивала и твердила как заведенная:

– Я должна справиться. Я должна справиться. Я не могу их подвести!

Марина махнула рукой:

– Справишься, деваться-то некуда! А роль сложная?

Луцка замотала головой и улыбнулась:

– В том-то и дело, что нет! Я там без конца плачу, а если не плачу, то брожу по саду с несчастным лицом!

– Что, роль без слов? – расстроилась Марина.

– Ну, конечно, есть сцены, где я говорю! – затараторила Луцка. – Даже сложные! Где, например, я объясняюсь герою в любви. Есть сцены, где я ругаюсь со своей попечительницей. Она-то мечтает выдать замуж за красавца свою собственную дочь, а тут какая-то неблагодарная сирота!

– Это она делает тебе гадости и строит козни? – нахмурилась Марина. – Эта твоя благодетельница?

– А что это – благоде… детельница? – растерялась Луцка. – И что значит «строит козни»?..

Летом начинались съемки, и умная Марина тут же сообразила, что жить Луцке лучше у них: до «Мосфильма» рукой подать.

– Девочки разъедутся, а уж с Гавриловной мы договоримся, не сомневайся! Гавриловна у нас вот где, – и Марина сжала кулак.

Луцка испуганно кивнула.

Ночью Луцка спала плохо, тревожно, вертелась и всхлипывала. Алене уснуть не удавалось. Она трогала Луцкин лоб – не заболела ли, – но нет, лоб был холодным, а руки и ноги вообще ледяными.

Поняв, что не уснет, Алена притулилась к стене.

«Остаться бы здесь, в Москве, с Луцкой», – думала Алена.

И что? Караулить телефон, прислушиваться к шагам в коридоре, каждые три часа бегать к автомату? Снова натыкаться на тонкий, уставший, недовольный и явно осуждающий голос его матери?

Да уж, лучше не придумать…

Нет, надо ехать. Купить подарки и ехать. В конце концов, надо иметь гордость и достоинство, как говорит Марина, а не превращаться в половую тряпку Гавриловны.

Алена поморщилась. Образ был сильным: огромная, неподъемная личная тряпка Гавриловны была сделана из старого мешка из-под картофеля. Может, мыла она и прекрасно (в чем девочки сильно сомневались), но и воняла знатно – после так называемого мытья полов дух в коридоре стоял кошмарный.

В ведро с водой Гавриловна добавляла хлорку, которой обильно посыпала и туалеты, и душевые.

– А душевые зачем? – вопили студенты. – Зайти же нельзя, с ног сшибает!

– Зато холерой не заболеете, – с достоинством отвечала Гавриловна, – и брюшным тифом.

Какой тиф, какая холера в Москве конца двадцатого века? Оставалось только смиряться и смеяться…

«Так что же делать? Найти в себе силы и уйти от Левки, закончить эту историю? Закончить решительно, переболеть, пережить – и попробовать быть счастливой…»

Алена понимала,