Не место. Роман - Наташа Гринь Страница 17

Скрестив руки на груди, Алан стоял, прислонившись к стене, и невидящим взглядом наблюдал, как голубовато-оранжевые язычки выплясывают по дну кастрюли. Непривычно долгая ночь бодрствования давала о себе знать еще и тяжелой головой и смутными, как бы парящими в эфире мыслями. Он снова думал о том, как ведь странно все это получилось, с этой квартирой, перемахивал дальше, к, как он знал, фантастической картине будущих съемок фильма с главным героем, который пока еще ни о чем не подозревает, этот прием тоже можно использовать, и в конце каким-то непонятным образом оказывался в уюте родительской квартиры у сквера Тампль, где отец, любитель вечернего чтения, этим своим особенным движением закрывает только что дочитанную книгу и кладет ее на угол деревянного комода, чем-то напоминающего недовольную морду мастифа. Он перенесет ее, точнее, его – «Маленький путеводитель по XV округу Парижа для призраков», на полку только утром следующего дня, туда, где стоят рядком другие книги Роже Кайуа, одного из его любимых авторов, и как бы невзначай в который раз скажет, что писатель он отменный, а читать его на бумаге издательства Fata Morgana – одно сплошное удовольствие. Зная отца, трудно не догадаться, что еще секунд десять–тридцать – и он упадет в подушки дивана и начнет пересказывать то, что прочел на ночь, добавляя оригинальному рассказу больше увлекательности и юмора и, конечно, подробнейше останавливаясь на том, с чем он внутренне не согласен или будто бы не согласен.

Он рассказывает сыну про фальшивые парижские дома, описанные Кайуа, когда на фасаде нарисованы окна со шторками, простреленные огромной фасадной трещиной, про одновременно пугающее и притягательное ощущение ловушки и западни, преследующее автора на улицах XV округа, про острые углы и глухие стены, которые вдруг падают в переулки, и лично отцу это описание напомнило обрушение скал где-то, скажем, в Нормандии, и, по его соображениям, эту мысль можно было бы как-нибудь обыграть. Если смотреть прямо в прорезь почвенного схода, то увидишь коричнево-песочную крошащуюся землю, лишь сверху чуть припорошенную зеленой травой, а издалека – скала как скала, ничего необычного, вот так же и с теми домами. По этим-то неоднородно-монотонным улицам, которые то и дело подбрасывают что-то неожиданное, читатель бродит вместе с рассказчиком, постоянно возвращающимся к фантазии, как бы выглядело сверхъестественное, но притом человекоподобное существо, своеобразный дух района или города, которого не отличить от обычного жителя, но который пришел – откуда-нибудь «оттуда», из царства мертвых или сказочных существ, чтобы продолжать делать свое незаметное дело и во все растущем городе-муравейнике (давно уже не напоминающем тот Париж, что был раньше) – преследовать, вызывать страх, путать, обманывать, беспокоить. Не знаю, знал ли Кайуа, говорит отец, что можно даже ничего и не выдумывать, а взять тех, кто загадочно погиб на этих самых улицах, про которые он пишет, писал, из местных рассказов и легенд, отец их знает много.

Лет двадцать назад был один такой случай, когда то ли у мэрии XV округа, то ли у больницы, в деталях он не скажет, но откуда-то оттуда вышла девушка под руку со своим женихом, их звали Кристиана и Антуан. Все прекрасно, они влюблены и ждут не дождутся, когда поженятся, но тут Кристиана замечает своего бывшего, имени отец не помнит, который стоит на другой стороне тротуара и сверлит их глазами. Она говорит Антуану, кто он, этот человек, просит жениха подождать ее здесь и решает перебежать улицу и поговорить с соглядатаем наедине. Она знает: прошлого он не то что не забыл, но продолжает им жить, страдает, мучается. Беспечная наивность. Антуан как чувствует, что дело неладно, и на всякий случай вызывает полицейских. И вот, направляясь к Полю, допустим, ее бывшего зовут Поль, Кристиана думает, что сможет спокойно объяснить ему, что будущее ее определено и она скоро выходит замуж – вот за того, что стоит на другой стороне улицы. Что между ними все окончательно решено, они расстались, и расстались давно. А раз так – каждому бы пора жить свою жизнь, и она, Кристиана, ровно так и делает. Но девушка не успевает и рта раскрыть, как Поль достает пистолет и делает пять выстрелов в упор – в свою бывшую любовь. Подоспевшие полицейские его тут же застреливают, а Антуан становится свидетелем такой безумной смерти своей невесты. Вот такая история. Так вот можно было бы взять, скажем, ее, эту застреленную невесту XV округа, и найти ей провожатых, местных призраков, фантомов-вагабондов, привязанных судьбой к этому району, которые умерли не своей смертью и потому бродят среди живых, дожидаясь смерти своего убийцы, ну и так далее и так далее…

– Ты его что, из старых газет смолол? Кофе.

Брюно, заспанный, с милым птичьим чубчиком волос у лба и с псевдоподушечной сеточкой на щеке, стоял в кухонном проеме. Руки крест-накрест, ладони спрятаны под мышками, темно-зеленая фланелевая рубашка выскакивает из-под маминого вязаного жилета. Он, гавкнув, зевнул, пытаясь проснуться, и одновременно сощурился, отчего на секунду напомнил одного старого китайчонка, торгующего французским антиквариатом.

– Да нет вроде, все тот же, что пили вчера. Точнее, сегодня ночью. Но пахнет действительно как будто по-другому. Какой-то старостью, что ли. Как спалось? – спросил Алан, отрываясь спиной от стены и протягивая другу руку. Друг проснулся вовремя.

– Как будто меня всю ночь жевала гигантская собака, – ответил Брюно. Его пальцы были теплыми-теплыми и чуть влажными, как и бывает у тех, кто буквально пару минут назад плавал в глубоком вязком сне. – А потом выплюнула на ковер, – добавил он и чуть качнулся назад, туда, в сторону гостиной, где они провели почти сутки.

Алан сочувственно усмехнулся и подошел к плите, чтобы снять закипающий кофе. Его горьковато-пыльный запах, действительно отдающий чем-то несвежим и пожилым, совершенно незаметный ночью, теперь ощущался в полную силу. Казалось, что вдохнешь еще, и он осядет внутри тебя небольшой, с чайную ложечку, горкой домашней пыли, предпочитающей книжные полки уже не первый десяток лет.

– Хлеба нет, могу предложить только кирпич Первой мировой, – предупредил Алан, разливая дымящийся кофе по кружкам.

– Только если с патиной и автографом кайзера, – прихмыкнул Брюно. – Это, кстати, правда, что у него были глаза разного цвета, не знаешь?

– Без понятия, – ответил Алан, протянув другу кружку, и сел за стол. – Спроси Юго, он у нас специалист по европейской истории. Я больше по части Восточного блока.

– И стариков – шпионов в отставке, – улыбаясь, ответил Брюно, вытягивая губы трубочкой, чтобы сделать первый глоток. – Если мы после этой цикуты тоже превратимся в дедов, то я надеюсь, что хотя бы пенсия будет повышенная, из‑за морального ущерба.

Они молча сделали по глотку. Через окно кухни, выходящее в крошечный закрытый внутренний двор, буквально в шаг шириной, какие часто встречаются в старых парижских домах, проникал рассеянный, грязно-серый пасмурный свет. В голове у обоих гудело, будто бы они всю ночь провели глубоко под водой и теперь, вернувшись на поверхность, привыкали различать ее звуки.

– А хотя, знаешь, – вдруг азартно продолжил Брюно свою мысль, – если мы с тобой превратимся в стариков, то будет куда проще разговорить нашего шпиона не только по поводу Интербригад, а вообще – про все, что мы о нем тут прочли, по крайней мере о том, что успели прочесть. Только подумай: мы подселяемся к нему на этаж, в тот же самый дом престарелых, знакомимся и между делом так, дней через пять-шесть, упоминаем, что обожаем резьбу по дереву и карандашные рисунки с натуры.