Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский Страница 17

особа эта весьма хороша собой и, заступив в должность, начинает оттенять, натурально оттенять собой хозяйку этого самого рыб-тур-копа. Красавицу баснословную. А она, брат, особа-то наша, ещё и кристальной души! А это щас, извини, подвиг! И прошу заметить, – сказал Матвеич, расположив напротив глаз ладошку, как газету или материал дела, с которого прочитал, – к нам прибыла из Томска, где находиться ей стало решительно невозможно. Ввиду того, что спасала деревянные зодчества, палимые коммерсантами, для последующего возведения на йих месте элитна жилища! Была избита на улице двумя подкупленными чеченцами богатырской накачки, – продолжал Матвеич совершеннешей смесью Гоголя с Достоевским и с таким жаром, что уже назревали «судырь ты мой» и «горячее сердечко». – И вот она пишет материал про брык-рыб-топ… про этот, ну ты понял, где, оказывается, всё не так красиво, потому что таймень в Красной книге, ну или в приложении к ей, что однохренственно, и его вообще трогать нельзя! Даже пальцем! Не то что крю́ком. И что этот таймень, к примеру, будь он и трижды отпущен… хе-хе на поруки, так сказать, водного объекта, настолько обалдел от выпутки и фотосъёмок, что его с удовольствием схряпает любая уважающая себя щучка. Если, конечно, таймень небольшой, а щучка изрядная. Ну вот ты представь… – Матвеич сбавил скорость, намереваясь с удовольствием расположиться в поглянувшейся ему картине. – Представь. Ты из плена, тебе отдышка нужна, а тут вместо отдышки – щучьи челюстя… Хе-хе! – Матвеичу, который рассказывал намного живее, чем писал, самому понравились эти «челюстя», но он осадил себя и продолжил: – В общем, особа эта пишет в нашу газету капитальнейший материал – а потом… вдруг исчезает. Как таймень в пороге. Можно сказать, рас-тво-ря-ет-ся! Причём сначала всем объявлено, что она уходит в отпуск с увольнением и отбывает на морской отдых, а потом проходит месяц, и второй… И выясняется, что она пропала. Так сказать, стёрлась с экрана эхолотов. Её объявляют в розыск, а Эльвиру, – Матвеич развёл руками, – начинают таскать по инстанциям.

– Обожди, Матвеич! В какой розыск? Как её зовут?

– Зовут Мария, а фамилия… Да какая разница? Тут интрига важна! А фамилия, обожди, какая-то… рыбная… Помнишь – «лошадиная»?! Хх-хе… Антон Палыч – сила… Постой… То ли Чебакова, то ли Кульбанова… Не то Крючкова…

– Не Щукина?

– Да, Щукина! Конечно, Щукина… Марья Щукина! – Матвеич всхрюкнул, мотнул головой: – Кульбанова… Дурак старый!

– Ну да. Я фотографию в милиции видел.

– Ну вот! – вскричал Матвеич. – Вот! А ты не веришь. Фома неверующий!

– А когда это произошло-то? Почему я не знаю?

– Да вот! Вот! – закричал он, с удовольствием употребляя это сибирское «вот» в значении «только что». – Вот! Месяц как Щукина в отпуске считалась, и месяц как хватились! И всё молчком. Пресса – цыц! А раз цыц, то, значит, дело́ небело́!

– Ничего-о-о, – с холодком и прищурившись протянул Матвеич, – прокуратура разберётся. Так к чему я всё?! Эльвирку сейчас упекут… – сказал он высоким голосом и ударив на «упекут». И добавил твёрдо: – Упекут.

И посмотрел пристальнейше на Андрея, опустив голову, поднырнув, пригнувшись будто. И сказал, не выходя из подныра, глядя в упор, и негромко, по-делячески:

– Так ты подхвати этот рыб-коп-то. Возглавь! А? Хватит Карпыча-то доить! Ты же молодой. У тебя заказник теперь! Оно само в руки идёт! Как говорится, пяльцы в пальцы. Там же деньги сумасшедшие! Подхвати, и мы… такой фестивалище забабахаем. Как раньше, когда Валентин Григорич живой был. Э-ээх! Мы поможем! Соберём своих всех! А? Толю Байбородина! Щербакова! И тёзку твоего с Усть-Кута! А то он совсем заплесневел там! Ну?! Хорошо Матвеич придумал?! Вот то-то! Поэтому, сударь ты мой, дай бог тебе здравия. За тебя! И за наш план, так сказать, дайк!

Выпили, закусили малосольной нельмой. И тут уже Андрей решил докопаться до Матвеича, припереть его к стенке.

– Погоди, погоди, Матвеич. Ну ладно, допустим, Щукина эта в розыске.

– Да не в розыске, а пропала! Как ты не поймёшь-то?! В розыске разбойники! А это потерпевшая! – кричал Матвеич.

– Дак ты сам сказал, что в розыске. Ну ладно… Ты объясни мне, при чём тут я? Ты говоришь, что я гнездо там… расшевелил какое-то…

– Как при чём?! – возмущённо выдвинулся вперёд Матвеич. – А кто, интересно, проблему поднял? А поднять – мало! Её нести надо! Как знамя части! Вот она вместо тебя и решилась!

– Как вместо меня?!

– Ка-ак?! – вскричал Матвеич. – Да так: начиталась твоих книг! И пошла в бой! Так что и эта пропажа теперь на своей… товести… совести…

– Матвеич! – не выдержал Андрей. – Ты что несёшь?! Знаешь, по-моему, ты это, перебрал… и чё попало городишь… Давай закруглять это дело. Завтра работать…

Матвеич, отходчивый и добрый, испуганно втянулся лицом в свои складки, осел и сказал покладисто:

– Ох… И то верно – идти надо, а то разболтался Дед Мазай на завалинке…

Андрюху хоть Матвеич и раздражал, но он и жалел его, и помогал, и любил, и ценил за близость взглядов. Но сейчас хмель подтолкнул его к одному поступку, который бы он никогда себе не позволил, будучи трезвым.

Едва Пётр Матвеич вышел за «ворота́» и потрусил по улице, освещённой огнями на разные лады и вкусы, как Андрей опружил ещё «полтишок» крепкой тёмно-жёлтой вкуснятины и, нащупав в кармане Зеркальце, оседлал Сани-Самокатные и вырулил за участок, не забыв шепнуть Зеркальцу поработать с Воротцами.

Андрей понесся по снежной улице, пятнисто, театрально и на «кажный лад» освещённую у каждого дома. Впереди мелькала фигурка Матвеича, удаляющаяся в лесистый кусок посёлка, и задача стояла обогнать его в самом заснеженном месте, чтобы взвить как можно больше снежной пыли. Главным было: первое – показать расписной бок саней, второе – доказать отсутствие хоть какого-либо намёка на моторчик или что-то тяглово-гужевого. Андрей потихоньку правил, зажав в руке Зеркальце, как рычажок, и когда нужный участок оказался на пути, «наддал топи» и залёг на дно Саней, поручив им обогнать «наиболее залихватским образом, с показом борта, но без вываливания в снег отдателя сего приказа». Исполнив манёвр, он поглядел издали на замершую и крестящуюся фигуру Петра Матвеича.

И Андрей понёсся дальше вдоль сияющих разновидностей чужого уюта, гирлянд всех сортов, бисерных каких-то нитей на замёрзших и, словно искусственных, деревцах. Всего того искусственного, женского, на фоне которого всё ярче представлялась прекрасная девушка, с тем редким сочетанием красоты душевной и телесной, которое и придавало её исчезновению роковую неизбежность. И горечь невообразимую. Потому он за честь бы почёл не то что жениться, а хотя и взглянуть на неё благоговейно.

Хмель есть хмель… А истомлённость одиночеством – истомлённость.