Немного чумы - Роман Львович Шмараков Страница 16

Григорий принужденным нашелся принять равеннского офицера, дабы внушить ему снисходительный взгляд на произошедшие в его присутствии беспорядки; затем передал офицера своему нотарию, мастеру уговаривать, а сам, в ожидании, когда кончится уединенный их разговор, приметив заглянувшего в двери нищего, остановил его, чтобы подать, что при нем было, хотя тот из благочестия отказывался брать у епископа. Вышедший офицер, когда Григорий благословлял его в путь и прощался, между прочим заметил, что ни испытанная любезность римского владыки, ни всем известная суетность народных влечений не позволили бы ему дать всему виденному в городе дурное истолкование пред лицом экзарха. Потом нотарий подал в канцелярию отчет о беседе, из которого следовало, что они легко вышли из этого положения, а кажется, офицеру жаловаться не на что и все между ними улажено, за что благодарит он Божью снисходительность к ним обоим. От Остийского конца войска миновали Большой цирк; прошед аркой Севера, спустились с холма и вывернули к Субуре, где начальник конницы принял благословение от настоятеля Святой Агаты Готской. Наконец близ древнего поля Агриппы, где меж затемно вырубленного хвоща стоял выстроенный для торжественного приветствия Феодосиев полк, войска вышли к Фламиниевой дороге, имея двигаться к Нарни и Фолиньо. Люди, по приказу городского префекта отгонявшие с пути пасшуюся скотину, провожали полки с отчаянием, а когда колонны вышли из городских стен, некоторые увязались за войсками, хотя из задних рядов пытались их прогнать, бранясь и говоря, что это дурная примета, выводить город за собою; и хотя Григорий не думал заботиться об этом особо, но, вернувшись ввечеру, человек, дошедший с войсками до четвертой мили, рассказал, что из придорожного села несколько человек вкупились под охрану шедшего отряда и с ним двинулись на Красные Камни. Предположить можно было, что осторожные аквилейские купцы, зная о скором войсковом проходе, невдалеке несколько дней дождутся его, чтобы обезопасить себе дорогу; теперь оставалось досадовать, что этого не проверили благовременно и что случай поддержать связи с аквилейской кафедрой, доставленный скорбными обстоятельствами, упущен вторично. Об экзархе же, как он принялся в своих краях, больше стало известно, когда потянулись в город беглецы с севера; еще несколько дней смельчаки промышляли тем, что отходили на несколько миль по дороге Святого Ангела, подбирая то, что эти люди бросили из пожитков, предпочитая быстрее оказаться в безопасности: на такой промысел отправлялись по нескольку человек, чтобы некоторых, уделяя им потом из добычи равную долю, ставить следить за сполетскими разъездами. Григорий распоряжал расселением беженцев, узнавая от них, что к Перудже стянуты королевские войска, дабы выбить, как предателя, наглухо затворившегося герцога; что армия экзарха действует там, не имея удачи в своих хитростях, и что один римский офицер, раненный в руку, с отрядом в двадцать человек из числа выведенных их Рима, встретился им на дороге и прошел с ними полтора дня до Тразименского озера. Чтобы дать людям надежду и утешение, не зависящие от военного счастья, Григорий решил совершить давно обещанный крестный ход, не напоминая им о покаянии за бывшую выходку; не желая раздражать их уныния, себя самого он, однако же, ограничил в пище и сне, ибо во весь тот злосчастный день был смущен из-за неких знамений, говоривших, что мольба его о воскрешении императора исполнена, а потому не препятствовал идущим; однако ему подобало отнестись к этим знаменьям, как если бы он не верил в их происхождение, иначе это означало бы, что он о своих силах непомерного мнения. Он решил совместить общее шествие с торжественным крещением, которому подошел срок. Баптистерий был приведен в порядок, возжены благовонные свечи; из Латеранского храма вынесли крест из древа Креста Христова, украшенный золотой работой; колокола зазвонили; при пении гимнов могущему Богу римский клир под началом святителя, ведущий за собою народную толпу и провождаемый копьями и стягами Феодосиева полка, вышел из города Остийскими воротами, на которых поставлен был маяк с дозором за вражеским приближением, и, почтив честную смерть апостола Павла, двинулся далее, имея целью некоторые святыни и чтимые гробницы вдоль дороги. На пятой миле утомленное общество остановилось близ одного селения, иные нашли себе место под крышей у знакомых, а Григорий поутру служил в здешней церкви с ее клиром. По окончании службы настоятель просил у епископа беседы наедине и в ризнице рассказал ему следующее:

«Я хотел поведать тебе, ничего не скрывая, одно происшествие, которое всех здесь удивило; уповаю, что все мы вели себя достаточно благоразумно. Недели три назад, как отпели вечерню, увидели мы на паперти одного человека, который словно опасался войти в храм и стоял на солнце. Он был лет шестидесяти, высокий, седой, с большими глазами и приветливый. Никто не знал его, и мы спросили, чего ему надобно. Он нас не сразу понял, а когда отвечал, то не поняли мы, произношение его было не местное, но склад не варварский и учтивость не такая, как бывает от бедности. Не разумея, откуда он и для чего пришел – а иным казалось, что он и сам того не знает, – мы не ведали, как с ним обращаться; он, однако, вывел нас из затруднения, прося самым настоятельным образом научить его нашей вере. Мы смутились, он упорствовал, и дело тем кончилось, что мы его оставили при церкви. Наш дьякон учил этого человека, когда мы сделали его христианином, а он помогал при церкви и на той земле, что у нас есть. Некоторые дети, соблазненные его тайною, ходили к нему, когда он отдыхал после работы; он с ними беседовал охотно, но рассказывал им сказки, услышав о которых от своих детей наш дьякон ужаснулся их языческим нелепостям, так что мы просили этого человека сказок впредь не рассказывать, и он с готовностью, какую всегда обнаруживал, подчинился нашей просьбе. В наших беседах он удивлялся прежней враждебности к христианам и в действиях властей винил постыдное доносительство; мы сказали, что все это было к славе Божией; то, что он узнал о людях, исповедавших веру даже до смерти, его успокоило, и он просил кое-что пересказать и вдаться в подробности; он дивился их невозмутимости и заметил, что теперь власть переменилась к ним, и это говорит о ее благоразумии. Он спросил, благополучно ли государство в этом выборе, который оно сделало, и считается ли Дунай и наведенные на нем мосты безопасными. Когда же мы отвечали, что о германских землях нам ничего не известно, а город много терпит от врага, чье право действует отсюда в восьмидесяти милях, он переменился в