Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай Страница 16

оказалось, папа не такой уж великий герой. Это действительно вкусно, отличное сочетание. Кисло-сладкие ягоды, мягкий белый батон». Маркус улыбался, кивал: «Спасибо за совет, я попробую». Взял с Гелены всего два евро за кофе вместо трёх, подмигнул: «Это скидка за ваш грандиозный кулинарный рецепт!» И остатки смородины высыпал из миски в салфетку, дал ей с собой. Маркус славный, но скидку обычно не делает, и ягодами угостил в первый раз. Вроде пустяк, но от этого пустяка Гелена ощутила, наверное, вдохновение. Ну или как оно называется, когда не идёшь, а натурально несёшься по улице, земли под собой не чуя, а за компанию с ней не чуя своих почти восьмидесяти килограмм, и почему-то улыбаешься так, что скулы болят, зато не болят колени, которые ныли утром, да каждый день они, сволочи, ноют, уже вторую неделю подряд. Но теперь вопрос с коленями был закрыт. Гелена по опыту знала, что не навсегда, к сожалению. Ну так ничего не навсегда.

Колени, в смысле тот факт, что они перестали болеть, тоже были доброй приметой, не хуже белой кошки и Маркуса. Даже лучше, потому что отсутствие постоянной ноющей боли прекрасно само по себе. Значит, колени, в-третьих. А в-четвёртых, пятых, шестых, бесконечных было всё остальное: солнце не жарило, а деликатно выглядывало из облаков, воздух пах морем и почему-то клевером, навстречу шёл мужчина с белым какаду на плече, с трёхэтажного дома, который уже года два на ремонте, наконец убрали защитную сетку и строительные леса, и на первом этаже открылась пекарня с верандой, со смешной яркой вывеской «Булка твоей мечты», девчонка, с виду студентка, шла навстречу, всплеснула руками: «Какая же вы красивая!» Гелена красивой себя не считала даже в юности, тридцать лет, страшную вечность назад, но, поглядев на своё отражение в окнах-витринах, внутренне согласилась: красивая. Не как женщина, а как явление. Большое, золотое, кудрявое, судя по лёгкой летящей походке, практически невесомое существо.

На самом деле это не имело значения – красивая, некрасивая. Главное, – это сейчас не умом, а всем своим невесомым весёлым телом понимала Гелена, – я есть. И всё вокруг вдруг стало такое счастливое, не только люди – весь мир. В чём это выражается, Гелена даже себе объяснить не смогла бы, не то что другим. Вроде обычное. Но необычное! Невозможно это не чувствовать, но и нельзя описать. Так бывает. Просто выходишь из дома, а мир вокруг – вот такой. И ты – вот такая. Боль уходит, Маркус дарит тебе смородину, смешной незнакомец, как будто так и положено, разгуливает с ручным какаду. И вроде бы помнишь, что бывает (и есть) иначе, но смутно, как предутренний сон, который, даже если плохой, не имеет значения. А этот, будем честны, не такой уж плохой.

И вдруг всё закончилось. Это ощущалось как внезапный перепад настроения, от беспричинной эйфории к беспричинной же тёмной тоске, на самом деле, совершенно естественный, как-то биологически обусловленный. Гелена когда-то об этом читала, но в памяти сохранился только сам факт, что не зря, получается, бабушка говорила: «Много не смейся, потом плакать будешь». Хотя всё равно, наверное, зря.

Объективно ничего плохого не случилось. Ни с самой Геленой, ни с окружающим миром. Всё нормально, как было. То есть, можно сказать, хорошо. Город на месте, над городом небо, июльское солнце выглядывает из облаков. Ветер пахнет пусть не клевером и не морем, но липовым цветом и близкой отсюда рекой. Толстый мужчина гладит собаку корги и улыбается, как мадонна, на пороге косметического салона дремлет сытый холёный кот. «Всё в порядке, ничего никуда не девалось», – говорила себе Гелена, озираясь по сторонам. А что собственное отражение больше красивым не кажется – невелика беда. Никогда не была красавицей, нечего и привыкать.

Обычно, оказавшись в счастливом мире (или просто в возвышенном настроении), Гелена успевала дойти до набережной, увидеть проплывающий мимо маршрутный кораблик, речной трамвай, чуть-чуть пожалеть, что ей никуда не надо, да и до ближайшей пассажирской пристани далеко. Но можно было просто пройтись вдоль воды в сторону Белого моста, где летом раздают ледяной лимонад всем желающим – бесплатно, за счёт староства Нового Города, кто-то из начальства вдруг так решил. Или к Зелёному, за которым площадка для танцев, можно посмотреть, как кружатся пары и топают-хлопают начинающие, послушать музыку или даже самой попробовать: там берутся учить новичков. Эту часть прогулки Гелена любила больше всего на свете, потому что вроде не спишь, а всё равно видишь сон. Про речные трамваи, которых в городе нет с девяностых, про волонтёров с лимонадом в бумажных стаканчиках, про танцы эти дурацкие, никогда не любила танцы, и вдруг теперь полюбила; ладно, на то и сон. Идёшь по набережной, видишь всё это и вроде бы даже помнишь, что так не бывает, но это сейчас неважно. Подумаешь, раньше не было, зато теперь есть. Но потом станет важно. Важнее всего на свете. Что кроме счастливого лёгкого тела, его золотых отражений в витринах, улыбок прохожих и всего остального, что можно списать на своё настроение, есть и такие отличия. Которые вроде бы факты. Ну или не факты, а морок, чёрт разберёт. Самое удивительное, что никогда не приходит в голову сфотографировать кораблик, танцы, складные столы с лимонадом, хотя в сумке лежит телефон. А если даже приходит, не побуждает к активному действию: да ну, сейчас неохота возиться, ещё успею потом.

«Если увижу кораблик, обязательно сфотографирую, – пообещала себе Гелена. – А то сколько можно гадать, мерещится – не мерещится. Правду лучше знать, чем не знать».

Но она уже знала, что фотографировать будет нечего. В таком настроении нет особого смысла идти к реке. «Чего я там не видела», – вздыхала Гелена. Но всё равно почему-то шла. Даже спустилась на набережную по специальной пологой пешеходной тропе. Огляделась и сразу пошла обратно. Шла очень быстро, почти бежала, забыв про больные колени. Болью больше, болью меньше, какая разница, наплевать.

Заплакала уже во дворе, с разбегу плюхнувшись на скамейку. Благо вокруг никого – все соседи на работе. Ну или не на работе, кто их знает, может, в отпуск уехали, главное, что во дворе не сидят.

Ревела как в детстве, взахлёб, всей собой, торопясь поскорее выплакать горе, чтобы внутри ничего не осталось. Причём сама понимала, что глупо и незачем так горевать. Беды не случилось. Случилось хорошее. Ей бы сейчас не реветь, а радоваться. И спасибо сказать. Обидно, конечно, что так ненадолго. Даже дойти до