Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 12

– Я вот не пойму никак, – покачал головой егерь. – Че уж так-то пресмыкаться? А, Ген? У тебя же дед с ними воевал, до Берлина дошел… И не западло тебе? – Он не отрываясь смотрел на Поскребыша. – А могилы родительские? Не жалко оставлять?

– Ты мне еще про патриотизм расскажи! Родители… Родители сами судьбу свою выбрали. Матери предлагали после института в Москве остаться. Так нет! За отцом в Сибирь, в деревню, потащилась. Декабристка нашлась… И тот тоже! Ну ладно, по распределению сюда загремел. А после-то? Кто здесь держал? Народник, блин… Были бы поумнее, так я, может, сейчас бы уже ого-го где был! – Генка закатил глаза к потолку. – А дед… Дед мой тоже не лучше… У него отца раскулачили, а он за них – вот как наш Мишка – грудь пулям подставлял.

– Миша – он… это… он герой, так-то… Да! – закусился Вова. – А ты от армии косил, блин…

В комнате повисла тягостная тишина. Михаил глядел на Поскребыша исподлобья, нехорошо прищурившись.

– Да ладно… Ты, Миш, не обижайся, – снисходительно проговорил тот, – но ты в самом деле малахольный какой-то. Тебе побрякушку на грудь повесили, а ты и рад. Лучше бы ты…

Поскребыш не договорил. Мишка стремительно метнулся в его сторону, перегнувшись через стол. В руке его была вилка. Если бы сидевший рядом Макарыч не успел его толкнуть, дальше бы Гена вещал без глаза.

– С-сука-а-а! – Михаил бился на полу, вырываясь из рук егеря и Головина. – Сука продажная! Да ты же и мать родную продал… И деда своего продал… Ты же… Ты же… Вражина!

Ошалевшие от неожиданности мужики с трудом удерживали тщедушного Мишку. Наконец тот затих:

– Да отпустите вы меня. Не трону я гниду эту.

Он сел на полу, обхватив голову руками. Мужики молча стояли рядом.

– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, мил человек. – Макарыч легко приподнял тучного Гену за шкварник. И подтолкнул его к выходу так, что тот головой вынес дверь.

– Надо выпить, – заключил егерь, закрыв за Поскребышем и ополоснув руки под рукомойником.

Сев за стол, молча выпили.

– Миш, а ты это… расскажи… ну, как орден получил, – попросил Вова. – Ты ж это… не рассказывал никогда.

– Да ну, – отмахнулся тот, закуривая.

– Ну правда, Миш, расскажи, – поддержал Лиходея Головин.

– Не тушуйся, Михаил. – Макарыч разлил еще по одной. – Про такое не стыдно рассказывать. Про такое люди знать должны.

Мишка неторопливо пару раз затянулся и притушил окурок о торец покоцанного стола. Мужики молча ждали.

– Наша часть тогда под Бамутом стояла, – начал он. – Разведгруппа приказ получила: район прочесать. Шли всю ночь. Четырнадцать бойцов. На рассвете в ущелье спустились. Идем вдоль ручья. Туман – ни черта не видно! Тут мы и напоролись на них. Командира и еще четверых сразу положили. Мы за автоматы. «Духи» вроде назад оттянулись. Они ж тоже не видят ни шиша, в тумане-то. Откуда им знать, сколько нас? Мы по ущелью рассыпались, окапываемся под огнем. Я с пулемета откусываюсь, не даю подойти. Полчаса с начала боя прошло, не больше – огляделся, а, кроме меня, на ногах никого. Пацаны, кто еще живой, все раненые. Все тяжелые. Ну, думаю, кирдык нам. Вот и все, Мишаня, отгулял ты свое. А «духи»: «Сдавайся, русский свинья!» И такая тут меня злость взяла! Хрена вам, думаю. Своих, кто в живых остался, стащил всех вместе. Залегли за валунами. А «духи» садят из подствольников – крошево от камней в разные стороны! Пацаны перетянулись, перебинтовались как могли. Я отстреливаюсь, а они – кто ленты заряжает, кто мне передает. Ствол греется. Второй пулеметчик-то сразу погиб. Так я от одного пулемета к другому… И тут слышу, Леха, кореш мой, орет дурниной: «Миха, сюда! Миха, ранили меня!» Куда – «сюда»? В тумане не видно ни хрена. Где его искать? И я ж понимаю: убьют меня – всем хана. «Духи» лупят со всех сторон, отстреливаться не успеваю. А тот блажит… Я ему: «Не могу! Давай сам – на голос!»

Мишка помолчал. Мужики не торопили.

– Как он дополз, не знаю. В окоп перевалился. Вместо лица – месиво. Я его перемотал, промедол вкатил. Он, как в себя пришел, тоже давай помогать. Ленту заправляет – глаза стеклянные, того и гляди отключится. Сам тоже чую: бежит по пузу, тельник кровью пропитался уже весь. Понять не могу: куда меня? Не чувствую ничего. И тут вдруг затихли «духи». Слышу: «Пацаны… Свои… Не стреляйте…» Ага, думаю, щас! Мы тогда уже знали, что там у них и наши были, и хохлы… Всякой, в общем, сволочи хватало. «Как, – ору, – командира части зовут?» Тишина. Я – по ним! А у самого уже в глазах двоится. Думаю, перебинтоваться надо. К Лехе обернулся, а над ним «дух» стоит. Видать, в тумане как-то пробрался незаметно. Я его очередью пулеметной срезал, но он все-таки успел – зацепил Леху, плечо ему прошил.

Короче, когда наши подошли, я почти в отключке был. Сразу не поверил, что свои. Продолжал отстреливаться, пока паренек один не побоялся под пулеметом ко мне в окоп пробраться. Ну а после я уже не помню ничего. В госпитале мне потом сказали, что отряд, с которым мы хлестались, триста голов насчитывал, а бой четыре часа шел. И что к званию Героя России меня представили. Правда, со званием пролет вышел.

– Как это? Почему? – удивился Головин.

– Так завернули штабные меня, – усмехнулся Мишка. – Должно быть, решили – не достоин. Хватит с меня и ордена Мужества.

– А в госпитале долго лежал?

– Долго. Сначала вроде ничего, подлатали. А через какое-то время нога сохнуть стала. Сказали, операцию сложную надо делать. Дорогую. Квоты, мол, на десять лет вперед все расписаны. Так мне мужики всей частью деньги собирали. Только благодаря им и хожу. Вот такие дела.

Закончив рассказ, Михаил похлопал себя по карманам, достал сигареты. Головин смотрел на него и пытался представить: как этот парень, с виду совсем не супермен, а в то время и вовсе пацан, против трехсот головорезов выстоял?

…Когда Люська вернулась в избу с ощипанными глухарями в руках, изрядно захмелевшие мужики негромко пели:

Служил я не за звания и не за ордена,

Не по душе мне звездочки по блату…

* * *

Перед отъездом Головин зашел к Саврасихе. Попрощаться.

– Ну что, Анна Григорьевна, отбываю я к месту постоянной приписки, – отрапортовал он.

– Да и то, загостился ты, Игорь Иваныч! Семья-то уж заждалась