Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин Страница 113

Но все-таки было приятно, что именно Михаил Михайлович с его внешностью поддерживает сохранность церковного и царского обихода и, как выражались ученые дамы из запасников, красиво смотрится на фоне иконостасов, паникадил с рубиновыми вставками, поставцов и сундуков.

Причем Россию он никогда не зауживал до одной лишь средней полосы, а любил ее вместе с Кавказом, Новороссией, Малороссией и Украиной, которую ласково называл Окраиной.

Вот мне и захотелось рассказать об одном из дней реставратора Михаила Герье. Не о двадцать четвертом февраля 2022 года, когда на Мишенькиной Окраине все началось, а, скажем, о двадцать седьмом февраля, хотя можно было бы рассказать и о тридцать первом марта. Да и не только о марте, но и об апреле…

Поэтому пусть он остается без точной даты, этот день. Пусть отвечает не только за себя, но и за прочие дни.

Один день… один день… если кому-нибудь это что-то напомнит и меня уличат в том, что я заимствую название известного автора, то в свое оправдание скажу, что не автор придумал это название, а его редактор Трифон Александрович (да простится мне очередной камуфляж с именем). У автора изначально название было совсем другое – неудобоваримое – «Щ-854». Поэтому автор-то как раз и заимствовал «Один день…», а в России, если начнутся заимствования, то хоть караул кричи: их уже ничем не остановишь.

С раннего утра в Лефортове, где жил Михаил Михайлович, недолго продержалась ясная погода, а затем зарядило, застучало по крышам, наискось расчертило пузырчатыми вспрысками окна. На белесом, цвета стареющей бересты, небе едва угадывались очертания облаков, словно оно целиком было одним сплошным серым облаком. Яуза помутнела, стала отливать свинцом. В окнах желтел электрический свет, суливший созерцателям этой навязчивой желтизны явную идиосинкразию. Дождь наполовину с тающим снегом завершал картину сырого и промозглого февральского или мартовского безобразия, как говорили в таких случаях грабари.

Заваривая в турке колдовское зелье под названием черный кофе (спасительный при такой мерзопакостной погоде), Михаил Михайлович прикидывал, что надо сделать за сегодняшний день, а что перенести на завтра. И прикид получался внушительный. На завтра можно перенести уход добровольцем, хотя шальная мысль о таком уходе у Михаила Михайловича мелькнула и чертики в дурной голове запрыгали. Он при всей своей внешней сдержанности податлив на шальные мысли – даже достал с антресолей рюкзак, перетряхнул его, вытряс из недр какую-то труху, оставшуюся от лыжных походов, сунул вовнутрь голову, покрутил ею, понюхал, но тотчас засунул рюкзак обратно: что за блажь!

Какой из него доброволец в пятьдесят восемь лет! Для него украинское барокко обернется свинцовым приветом от снайпера, или – того хуже – в плен угодит.

Поэтому, незадачливый герой, он и перенес свой уход на несбыточное завтра, на неопределенные сроки.

А сегодня надо прежде всего успокоить Николь. Та второй день плачет из-за Украины, грозится, что навсегда уедет – умотает и больше сюда не вернется, а ей есть куда уматывать: к мамочке в Париж, разумеется, хотя неизвестно, примет ли ее теперь грешная и любящая мать.

Вернее, позволят ли принять.

После двадцать четвертого февраля Запад вспучило, как банку с застоявшимся вареньем, крышку (крышу) сорвало, и полезло наружу засахаренное и прокисшее нутро. Взбесился Запад, возненавидел русских, впал в идиосинкразию, как от навязчивого желтого электрического света.

Поэтому и не мечтай о визе: не проштампуют. Если же чудом сумеешь вырваться, затравят за то, что она – пусть даже наполовину – русская. Будут щипать, как гуси во дворе гадкого утенка. Все русские теперь гадкие – со всей их культурой, Толстым и Достоевским, фигурным катанием, а главное – ракетами, бьющими точнехонько в цель. Фигурное катание еще стерпели бы, ракеты – никогда. Поэтому и о визах забудь и не вспоминай.

Николь, слава богу, уже за тридцать, она кое-чему научилась, стерпит, и Михаил Михайлович ее в этом поддержит. Но она насмотрелась на зеленую (фиолетово-оранжевую) молодежь, поскольку преподавала французский в коллежах и институтах. Для молодежи Украина и спецоперация – это особенно тяжко, ведь поколение-то визовое. Поколение, как на детсадовской каше и рыбьем жире в мельхиоровой ложке, возросшее на грантах, на подачках, на всяких зазывных манках.

Для них двадцать четвертое февраля – крушение всех надежд, конец, катастрофа, хоть бери автомат и воюй против своих же русских (и многие воевали бы), а там кто кого первым уложит: одни за русское дело, а другие – за право русскими никогда не считаться.

Из-за всех этих мыслей Николь и не могла заснуть, билась в истерике и без конца повторяла, что ее отец протестовал бы. Всю ночь он ее ублажал, успокаивал по телефону; Николь, слава богу, задремала с телефонной трубкой в руках (он слышал лишь короткие гудки). Но часов в шесть надо к ней наведаться и выбить из головы всякую дурь, а то и впрямь назанимает денег, получит по знакомству визу и поволочет чемоданы на подгибающихся вовнутрь (вот-вот отломятся) колесиках прямо в Шереметьево.

Останавливало ее лишь то, что здесь, на Кунцевском кладбище, могила отца, за которой она считала своим долгом ухаживать, в сатиновом халате, перчатках с обрезанными пальцами, голова повязана платочком, этакая смиренница-монастырка. Николь считала себя дочерью Ерофея Венедиктова, как звала она в разговорах своего отца. Звала, тем самым всем показывая, что для нее важно не имя и она не посягает на славу, не стремится урвать от нее жирный кусок, а просто хочет, как и все, быть дочерью – хочет и имеет на это право, поэтому и будет до конца отстаивать истину.

Ее пытались убедить, что это чистый вздор, ее фантазии, что это по многим причинам невозможно, противоречит многим обстоятельствам и прежде всего здравому смыслу, не позволявшему поверить в то, что переводчица с французского, к тому некрасивая собой, могла сама так увлечься и при этом увлечь знаменитого Ерофея и родить от него ребенка. Вздор! Вздор! Вздор!

Но Николь ничто не могло убедить, и она упрямо твердила одно и то же: ее отец – Ерофей Венедиктов, и не надо ей никаких обстоятельств, никакого здравого смысла, и мать когда-нибудь ей во всем наконец признается. А пока ей верит лишь Мишель (она звала Мишеньку Мишелем) Герье, когда-то близко знавший ее отца и посвященный не только в его алкогольные фантазии, но и в романтические