Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай Страница 11

– Большое спасибо, да.

Ольга Семёновна включает электрический чайник, берёт одно яблоко, вдыхает его аромат.

– Где вы их взяли, дети? Пахнет, как будто созрело на юге. Здешние яблоки пахнут не так.

– Так с юга и привезли, – подтверждает Хаська. И глазом не моргнув добавляет (её алмазами не корми, дай лишний раз приврать): – Мы там на летнем тимуровском слёте сельским жителям помогали урожай собирать.

Валька подносит горн к губам, но в последний момент опускает руку. Спрашивает:

– А вам понравилось, как я играл на трубе? Хотите ещё? Или больше не надо? Только скажите честно. Мне не будет обидно! Я просто хочу точно знать, как вам лучше. Играть или не играть?

– Я не разбираюсь в духовых инструментах, – деликатно отвечает Ольга Семёновна. – Поэтому компетентно оценить твоё исполнение не могу. Но на сегодня, пожалуй, достаточно музыки. Лучше съешь бутерброд.

И даёт Вальке кусок белого хлеба, на котором лежит золотистая мёртвая рыба без головы. Выглядит очень жутко! Хорошо, что мы демоны. Во-первых, от природы бесстрашные, а во-вторых, что угодно способны без вреда для себя усвоить и переварить. То есть я надеюсь, что мы способны. По крайней мере, до сих пор получалось. И Валька жуёт бутерброд, как миленький. Вроде бы, слава огню и дыханию, не собирается помирать.

– Спасибо, – говорит он. – Это чудовищно. В смысле, шпроты выглядят как чудовища. А на вкус замечательно! Можно ещё?

Мы с Хаськой вежливо улыбаемся. Но пожирать мёртвых рыб не особо спешим. Хотя понимаем, что тянуть время – без толку. Что тебе на роду суждено, того не избежишь.

– Ну, рассказывайте, – говорит нам Ольга Семёновна, усаживаясь за стол. На столе стоят чашки с чаем, плошки с вареньем и лежат куски хлеба с ужасными мёртвыми рыбами, в смысле бутерброды из шпрот. – Откуда вы взялись, юные гении? И как собираетесь мне помогать? Я вообще-то с хозяйством справляюсь. Но если вам обязательно надо для вашей отчётности, придумаю, как вас припахать.

Валька пихает меня под столом коленкой. Дескать, сейчас твоё выступление, давай, дорогой. А Хаська обещает Ольге Семёновне:

– Люська вам всё расскажет. Он главный теоретик у нас.

Они оба правы. Я – главный и теоретик. Это моя идея – рассказывать про бессмертие старикам и больным. Тем, кто сам до него не додумался, а теперь уже не успеет. Нечестно, что им так страшно, когда должно быть интересно и весело: скоро начнётся новая жизнь.

Главный-то я главный, но от этого мне не легче. Я бы лучше помолчал и послушал, как кто-то другой говорит. Ужасно боюсь оказаться недостаточно убедительным или ляпнуть что-то не то. У меня с чувством такта довольно хреново. А с чувством юмора – наоборот, перебор. Вот и сейчас меня подмывает воскликнуть: «Мы демоны ада!» – и зловеще захохотать. Это, конечно, отличная шутка, но степень её абсурда понятна только своим. А людям и без моего зловещего хохота непросто живётся. Не надо им проблем добавлять.

Поэтому я не ору про демонов ада, а галантно вручаю Ольге Семёновне букет. С человеческой точки зрения я достаю его из ниоткуда, «из воздуха». Больше похоже на глупый фокус, чем на настоящее чудо, но людям такое понятно и нравится. Особенно женщинам. Мужику, конечно, лучше сразу бутылку вручить.

Букет у меня всегда получается по заказу. То есть понятно, что никто ничего заранее не заказывает, потому что никаких подарков от нас не ждёт. Но у каждого человека есть свои предпочтения, и они влияют на результат. Поэтому чаще всего это пышные свадебные букеты, в которых полсотни одних только роз. Но букет для Ольги Семёновны выглядит странно. Больше всего он похож на салат. Базилик, мята, петрушка, душица, щавель и ещё куча какой-то ботвы. Из цветов там только десяток настурций; впрочем, насколько я знаю, люди их тоже едят.

– Ну надо же, огородный букет! – улыбается Ольга Семёновна. – Мы с сестрой на даче такие всегда собирали, нас дед научил. Откуда ты его взял? С собой принёс, а я не заметила? Могла! Причём это даже не возраст. Я всю жизнь такая рассеянная была.

Мне, если честно, даже немножко обидно, что Ольга Семёновна не испугалась букета. Я тут в поте лица чудотворствовал, а она не заметила. И теперь не крестится, не падает в обморок, не бормочет: «Быть такого не может!» – и не визжит. Но не ругаться же с ней из-за этого. Тем более что всё равно не поможет. С чудесами такая проблема: или ты сам увидел, как чудо случилось, или нет.

– Так о чём ты хотел рассказать? – спрашивает Ольга Семёновна, прижимая к груди букет. И подкладывает мне варенья. Я свою порцию сам не заметил, как проглотил. Поработило оно мою волю! Раньше местная еда так на меня не действовала. В смысле не особо мне нравилась, я только из вежливости что-то вяло жевал.

– О бессмертии вашего духа. И инвариантности персонального бытия. В том смысле инвариантности, что вы остаётесь собой вне зависимости от внешних условий. Во всех немыслимых состояниях и невообразимых пока мирах, – говорю я и тянусь за вареньем. Хотя довольно нелепо рассказывать о бессмертии с полным ртом.

– Что? – ошеломлённо переспрашивает Ольга Семёновна.

– В смысле что есть жизнь после смерти. Хорошая и интересная, – вздыхаю я, мысленно отвешивая себе оплеуху за провальное выступление. Разумничался! Сложные вещи надо объяснять простыми словами. А бессмертие, с точки зрения человека, очень сложная вещь.

– Вы что, сектанты? – запоздало пугается Ольга Семёновна. – Нет-нет-нет, мне в секту не надо. Я атеистка, даже в нормальную церковь почти не хожу.

– Никакие мы не сектанты, – обиженно говорит Валька, взмахнув пионерской трубой. Из его рта торчит хвост очередной мёртвой рыбы. Он – пожиратель хтонических чудищ и мой герой.

– Вот, между прочим, очень плохо, что вы атеистка, – встревает Хаська. – Вы такая прекрасная! Я вас уже полюбила. А от атеизма одно только зло.

– Ну не настолько я атеистка, чтобы Бога совсем уж решительно отрицать, – внезапно смягчается Ольга Семёновна. – Я в него, конечно, не верю. Но я на него надеюсь. Что он просто очень хорошо от нас спрятался. И однажды ка-а-ак выскочит! Как в голливудском фильме, в самый последний момент.

– Ну хоть так, – соглашается Хаська. – Без веры в Бога прожить, наверное, как-то можно. А без надежды