Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 100

Придя понемногу в себя, Стеша возвратилась к центру. Там перед телекамерами выступали известные персоны. Этот с тонкими усиками, тройным подбородком и маленьким ртом, кажется, писатель. Как он масляно щурится:

– Сказать, что это искусство для избранных, – ничего не сказать…

А этот часто вещает на юридические темы, кажется, адвокат. Седая шевелюра раскроена надвое, голос рокочущий, значительный. Только челюсть подводит облик. Она отвисает, словно незастёгнутый кошелёк, и кажется, не голос рокочет, а монеты перекатываются.

И музыканта Стеша узнала. Одна песенка его даже помнилась – «Над облаками поверх границ…». Сейчас он что-то говорил о свободе:

– Свободу творчества нынче мало кто исповедует. Только воистину свободные люди. Большинство же рабы…

Голос был не то сиплый, не то простуженный. И Стеша инстинктивно попятилась.

И опять тут и там доносились обрывки разговоров. Одни не задевали, другие настораживали и заставляли прислушаться.

– Ты пойми, дуся, – внушал седовласый и дородный своему тщедушному собеседнику, – время передвижников и соцарта кануло и больше не вернётся. Социалка была актуальна тогда: «Бурлаки на Волге», «Сватовство майора», даже «Двери Тамерлана». А сейчас это дешёвая публицистика.

– «Неравный брак» – вечная тема, – возражал собеседник, поправляя толстые очки, – особенно сейчас. Смотри, как снова торгуют юностью.

– А что ты хочешь, дуся, – вещал седовласый. – «Время окучивать бабки» – девиз века.

– Грустно это, – вздыхал тщедушный. – Ведь доказано, что большие деньги талант разъедают.

– Зато кормят хорошо, – покровительственно приобнял его седовласый. – Талантом не закусишь. А тут – разъедай да разъедай. – И словно подвёл черту: – Хорошо там, где хорошо ам.

* * *

Обживая светлицу дочери, Стеша нашла на полках два альбома. Один с фотографиями в пластиковых конвертах, другой – больше по размеру, по сути, папка – с её рисунками. Сначала раскрыла фото. На первых страницах снимки родни: её, матери, деда, бабушки. Это порадовало – помнит. Отца тут нет. Это озадачило.

А с другой стороны, почему – он же постоянно на виду. Дальше виды Москвы. Лица молодых людей, видимо, однокурсников, парней и девчат. Чаще девчонка-ровесница. По виду городская, но лицом, пожалуй, нет. Настя рядом с ней выглядит выразительнее. Чуть ревниво – в отца. Нос с горбинкой, когда снята в профиль, выразительно подчёркивает вольная распушенная влево чёлка. Хотя и от неё, матери, что-то есть: губы пухлые, подбородок, ямочка посерёдке.

А это кто? Ближе к концу альбома много фото с молодым человеком. Черты у него мягкие, юношеские, но лицо – и это проглядывается – волевое. Твёрдый подбородок, ясный лоб. Волосы светлые. Глаза синие. Последние снимки – лето. Где-то на природе. И надо же – почти нагишом. От этого вида Стеша немного растерялась. Да тут же и осекла себя: девка не маленькая, скоро тридцать.

А рисунки Стешу порадовали. Акварельные пейзажи, графика, карандаш. Тут вспомнился рисунок избы, выполненный карандашом. Вот эти зарисовки, где солнце, – явно от отца, немного штрихов, зато много солнечного света.

Пожалела Стеша, что здесь нет ничего деревенского, даже немного обиделась. Но потом заключила, что те деревенские работы где-то в другом месте, да и не много их было – до того ли, когда с утра до вечера в заботах. А здесь – городские пейзажи, зарисовки спектаклей, иллюстрации произведений. Причём это не учебные работы, догадалась Стеша, это для себя.

Не обнаружив деревенских рисунков, Стеша всё-таки нашла у дочки память о доме. Правда, не такую, какую бы хотелось. Это был склёпанный для неё дедом косарь, тот самый, с которым – потом уже весть дошла – она выходила на поединок с леспромхозовской шпаной. Давнее воспоминание опять обдало Стешу холодом: это чем бы могло кончиться?! Ведь до смертоубийства могло дойти. И тут же другой картой покрыла. А коли та свора Настю одолела бы, смертоубийства не было б? Да девка сама после этого не захотела бы жить. Это она почти дословно повторила про себя слова покойного отца, когда корила его за потаканье.

3

На следующий день торжества переместились в мастерскую. Здесь, определила Стеша по виду большинства, собрались художники-ровесники, однокашники, ученики. Застолье – сдвинутые в виде буквы «П» столы – обслуживал какой-то ресторан. Туда-сюда с профессиональной незаметностью сновали официанты, с подчёркнутой неприметностью они расставляли и убирали посуду, доливали в фужеры и рюмки и отходили в тень, ибо весь свет был направлен на столы.

Чередой шли спичи и тосты. Кто выходил из-за стола к микрофону, поставленному у подножия «П», кто вещал прямо с места. Но все обращались лицом к перемычке стола, за которой восседали виновник торжества в золочёном кресле и несколько, видимо, официальных лиц. А над ними, чуть в глубине, висела на растяжке та же самая бабочка – знак и эмблема торжества.

Стешу Лёва посадил в середину одной из шпалер, почему-то решив, что тут ей самое место. Она не перечила, как сказано – так и сделала, села между двумя немолодыми бородачами, видимо, коллегами юбиляра. Одета она была, как и на открытии, – скромно и без изысков.

К еде – к счастью, соседи не потчевали – не притронулась: у неё от незнакомой еды слегка побаливал живот, только пила минеральную воду, словно почуяв, что такую ей сейчас и надо.

Официальные выступления – от мэрии, столичного министерства культуры, Союза московских художников – не отличались разнообразием: «наш мэтр», «художник, внёсший вклад в сокровищницу отечественного искусства», «один из столпов изобразительного искусства двадцать первого века».

Оживлённее стало, когда заговорили коллеги-художники и скульпторы. Впрочем, сказалось, конечно, и выпитое. Один вспомнил забубённую юность, когда они с юбиляром жили в одной комнате общаги и питались, бывало, сухой корочкой. Другой помянул студенческий отряд, когда на новой сибирской станции они расписывали интерьер вокзала. А ещё один, нарушив хронологию, припомнил армейскую службу.

– Эта серия, «Шрам Афгана», вот здесь у меня, – он постучал по груди. – Спина со шрамом, как белая портупея. Нет – как молния. Эдак наискосок. И на ней – рисунки из военного блокнота, лица братанчиков – наших однополчан. И моя физиономия. – Глаза его наполнились слезами, он запрокинул лицо, чтобы не пролить их. – Я, бывает, гляну в свои тогдашние глаза – оторопь берёт. Так всё и прихлынет – весь тот ужас и боль…

Горло у него перехватило. Чтобы не задохнуться, он опрокинул стопку водки и тяжело сел.

Повисла тишина. Что-то единящее охватило пространство, словно застолье сомкнулось