Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 10

Алона закивала:

– Да-да!

– Кстати, а ты жрать хочешь? Ну, в смысле, есть? – Марина поняла, что слово «жрать» иностранке может быть незнакомо.

– Да, – растерянно проговорила Алона. – Можно кофе и какой-нибудь сэндвич.

– Сэндвич! – передразнила ее Марина. – Забудь! Бу-тер-брод, поняла? А то будешь смешить народ, сказала тоже… Сэндвич – он же бутер – не обещаю, но сыр в холодильнике, кажется, есть. Если его, конечно, не сперли. А вот кофе – увы, закончился. Растворимый у нас дефицит, да и молотый тоже… А в столовке не кофе, а кошачья моча.

Сообразив, что такое «кошачья моча», Алона поморщилась и рассмеялась. А эта Марина шутница! Что ж, неплохо, сама она точно не из шутниц.

Через десять минут Марина притащила ведро, огромный металлический таз (Алона таких и не видела) и кучу тряпок.

Набрали воду и начали. Самым трудным было большое, высокое – под потолок – окно и его старые деревянные двойные рамы: с трудом открывающиеся, рассохшиеся, скрипучие.

– Хорошо, что мы с тобой не дюймовочки, – смеялась Марина, – а две коломенские версты!

– А что это? – по ходу дела спрашивала Алона.

– Дылды, вот что.

Разумеется, последовал вопрос о дылдах.

Окно, подоконник, шкаф, зеркало, пол… Выкинули старые грязные занавески, отмыли вазу.

– Пригодится, – сказала Марина. – Вдруг подарят цветы?

«Кто?» – подумала Алона, но вслух не сказала. Вдруг Марина догадается, что у соседки еще не было парня. У самой наверняка ухажеров – как перьев в подушке! Так говорила бабуля, и Алона грустно вздохнула.

После уборки (во время которой раз пять заглянула Гавриловна – как ее, явно по-дружески, называла Марина) плюхнулись на кровать. Красные, потные, уставшие, но очень довольные.

Марина улыбнулась:

– Не грусти. Купим шторы, поставим в вазу цветы, скатерть купим, – а что, слабо? И покрывала, обязательно покрывала! Застелем кровати – и будет у нас красота! Вот увидишь! Хотя… – она вздохнула. – Я понимаю, ты-то жила в других условиях… Но, мать, привыкай! Такая вот социалистическая реальность! Сплошной дефицит… Зато – Москва, институт! Театры, концерты! Ты любишь театры?

Алона радостно закивала.

– Ну вот, – почему-то грустно протянула Марина, – и я люблю. Достать бы билеты…

Сходили в душ.

Да уж, еще одно сильное впечатление… Алона вспомнила их с Данкой ванную – в розовой плитке, с зеркалом в золотистом ободе, с ковриком возле унитаза – и снова захотелось заплакать.

Переодевшись, решили перекусить. Марина обрадовалась половине банки растворимого кофе, оставшейся у Алоны, а еще больше – печенью и конфетам от заботливой мамы.

По коробке печенья и конфет Марина отложила в сторону – Гавриловне.

– Она так в руки и смотрит. Но и без нее мы никак, – объяснила Марина. – Гавриловна тут царь, бог и воинский начальник, с ней надо дружить и потихоньку подкармливать, поняла?

Алона поняла не очень, но на всякий случай закивала:

– Да-да, конечно! Она еще… – Алона замялась. – Про какие-то вещи говорила – для дочки, ну, продать… Но у меня лишнего нет, только все самое необходимое!

– Для ее дочки? – расхохоталась Марина. – Ты б ее видела! Маленькая и жирная, чистая бочка! Нет, дорогая, никаких дочек! И, если уж тебе что-то не очень, – то вот она я! Худая и длинная, мне-то с тебя в самый раз! Хотя ты, Алена, меня покрупнее.

«Алена».

Именно Марина впервые назвала ее Аленой. А потом уже все остальные. Даже свои, чехи. Так и повелось.

На кофе позвали и Гавриловну.

– Нам холодильник нужен, – намекнула Марина.

Алона кивнула, уловив связь между Гавриловной и холодильником…

Гавриловна пила кофе с «прихлебом» («А потому что вкусно!»). Хрупала печеньем и конфетами. И все удивлялась чистоте и порядку, наведенному девушками. А уж когда вручили сладости – захлебнулась от счастья.

– Господи, обычные печенье и конфеты, – удивилась Алона. – Ничего особенного.

– Да, наши не хуже, а может, и лучше, – согласилась Марина. – Только поди их достань! И у этих упаковка красивая, заграничная, а на яркое наши – как сороки…

За эти скромные дары к вечеру у них появился маленький холодильник – пусть без морозилки, да и зачем она им!

И еще коврик, потертый и страшноватый. Даже не чистили, сразу убрали, зачем эта гадость?

– Держись Маринки! – на прощанье шепнула Гавриловна. – С ней не пропадешь!

Это Алона уже поняла. И еще, всего за один день узнала много новых слов. Да уж, носители языка, не поспоришь…

5

Ну и зажили дружно. Конечно, верховодила Марина – оно и понятно, местная. Ловкая и практичная.

Да и Алону-Алену это устраивало: лидером она не была.

Марина приехала из Сибири, маленького городка Алзамай.

– Медвежий угол, – вздыхала Марина. – Делать там нечего.

Что такое «медвежий угол», Алена не очень поняла. Неужто по улицам ходят медведи?

– Ага, – рассмеялась Марина, – и по Москве ходят, не видела?

А потом добавила:

– Вообще-то могут забрести, было такое…

В Алзамае у Марины оставалась семья – мать, бабушка и две младших сестры.

– А папа? – спросила Алена.

– Отродясь не было! – усмехнулась Марина. – Я, Аленка, от проезжего молодца! Ну, врубилась?

На всякий случай Алена кивнула.

Не врубилась, но догадалась: от случайного мужчины, значит.

Про сестер не спросила, неловко. Раз нет у девочек отца – значит, тоже от случайной истории. А может, и историй…

Марина показала блеклые черно-белые фотографии. Мать – маленькая, кургузая, с широким скуластым лицом: ничего общего с красавицей-дочкой. И сестры в мать, на Марину непохожие.

– Кто мой папаша – точно не знаю, но бабка как-то проговорилась, что мать познакомилась с ним в Нижнеудинске. Вроде как командированный. Связь была короткой, и вскоре красавец-литовец из Сибири уехал… Повезло мне, да? Видно, в папашу пошла…

– И больше ничего про него не знаешь? – осторожно спросила Алена.

– Откуда? – мотнула головой Марина. – Мать молчит как рыба. Бабка тоже… Да и мать, думаю, сама про него ничего не знает. Она тогда в Нижнеудинске в гостинице уборщицей работала – ну, видимо, и переспали. Может, раз, а может, пару, она и залетела…

Марина помолчала, размышляя.

– Почему решила рожать? Время пришло, двадцать пять ей было, по-нашему – перестарок. А этот литовец наверняка ничего и не знает, давно забыл девушку из Нижнеудинска… Вот такие дела.

Алена слушала затаив дыхание.

– Мать даже имени его не помнит, у нее память плохая. А бабка, возможно, что-то путает: может, он латыш, а не литовец, – да и какая разница? Мамке спасибо, что родила, не вытравила. А прибалту – за гены спасибо, к нему точно никаких претензий!

У Марины была мечта – остаться в Москве. Доучиться,