Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин Страница 90

– Да вот что: время-то у меня теперь, как сам видишь (при этом дяденька высунул вперед картуз и перчатки), мало; заняться-то мне с ним как-то некогда; а чтоб он совсем не позабыл всего, отдадим-ка мы его в училище. Пусть там поболтается годок-другой.

– Что же, пожалуй. А ведь ты это прекрасно, куманек, придумал.

«Ох, уж это мне «прекрасно», – подумал Вася, который подслушивал что об нем говорили. Ну как Вася не имел голосу в совете – следовательно и мнения его не спрашивали; просто: потолковали о том, как бы все это скорее устроить, и после всего отец сказал в заключение: «Ну так с богом! пусть там еще его тово…» И затем махнул рукой.

В тот же день петербургский человек принялся сочинять свидетельство об оспе, и сочинял его ровно три дня. Какой-то уездный доктор, заворотивший внизу крючковатое У, усатым почерком, поручился на этом свидетельстве в том, что у Васи действительно была оспа коровья, доброкачественная, прививная и при этом так размахнулся в подписании своей фамилии, так размахнул чернилами на хвосте, что из этого хвоста вышло что-то очень похожее на чернильную пиявку. Самая же фамилия доктора, начинающаяся с буквы Ф, оказалась в лучах, как бы в ознаменование того, что лекарь, подписавший это свидетельство, действительно есть человек святой, если б только не пил много рому.

Тятенька, посмотревши на такую штуку да еще с такими росчерками, тотчас заказал русскому булочнику круглый хлеб, величиною с мельничный жернов; а мамынька взглянувши на такую казенную бумагу да еще и под красною печатью, подумала, что и она бог знает, что такое значит, тотчас же принялась собирать сынка своего в училище.

Впрочем, сборы в училище, не то что три года тому назад сборы в ученье к крестному, – теперь не так уж волновали мамыньку. Слушая беспрестанные похвалы Павла Павлыча и барина о своем Васе, она уже как будто видела, что грамота сынку ее идет помаленьку впрок: значит и училище ничего!

«Ну, Господь с ним», – думала про себя утешительно мама: «Он юркинький мальчишка и на ученье же вон такой вострый, говорят. Это ничего, значит: пусть его еще произойдет малую толику и такую еще науку». И мамынька после того на училищные науки махала уж только рукой.

Но кроме наук, темную мамыньку брало сильное сомненье еще вот в чем: что будет из этого дальше? выучится ли сынок ее еще чему-нибудь в этом училище? и что это за училище? чему там будут еще учить Васю, когда он уж выучился и читать, и писать? Мамынька, положим, верила безусловно, что училище это чисто настоящее, что оно в городе установлено самой казной и что учат в нем всех безденежно, – значит, нечего уж тут и разговаривать: должно быть самое хорошее училище. Но вот в чем беда: как ее маленький сынок Вася будет привыкать к этой училищной ораве озорников? Не вышибут ли они ему глаза? Не переломят ли они ему совсем ногу? Не оторвут ли они ему, наконец, напрочь голову? Вот что думала мамынька, и думала так серьезно, что у нее останавливалась и переставала даже шить игла! Мамынька каждый божий день видела, как эта училищная челядь, точно сорвавшаяся с цепи, бежала мимо ее окон с разными криками, и тут же перед окнами ее зевала, ругалась и таскалась в потасовку. Вот что сильно возмущало и тревожило мамыньку.

– Э и-хи-хи! как-то будут моего-то теребить? – шептала она, посматривая на двух училищных петухов, из такой же испанской породы, как и ее маленький Вася.

– Наука там уж… Господь с ней: хоть немножечко переймет чего-нибудь – и то слава богу! – говорила мамынька с советницей Ионовной. – А вот, что он цыпленок-то у меня – это вот плохо: заклюют его, бедного, там, вот что! Иной раз идешь вот мимо-то, так оттудова такие вывалят лешие, прости Господи: иной, пожалуй, одним щелчком перешибет моего-то… Что он еще ведь – сверчок? Вот чего я боюсь, матушка Ионовна!

Но на все на это Вася только крякнул и подумал: «Ну не знаю, перешибет ли… Я вот осмотрюсь, так и сам, пожалуй, попробую: не перешибу ли иного».

Однако ничего не подозревала мамынька за своим Васей. Мамынька только сокрушительно вздохнула, вдвоем с Ионовной, да ласково подманивши Васю к себе, поцеловала его в голову и тотчас же распространилась в наставлениях о том, как нужно прилежнее учиться в училище. А главное – как нужно меньше шалить. Да еще, чтоб окончательно подействовать на душу своего любимца, мамынька объявила Васе решительно, что городское училище – это училище ай-ай важное, и поэтому в нем ни под каким видом шалить нельзя.

– А то, пожалуй, за это еще выгонят оттуда в три шеи! – прибавила она для возбуждения страху. – Да с училищными-то головорезами, боже тебя сохрани, ни связывайся! слышишь, что ли, что я говорю? Христа ради не связывайся! – говорила мама томительно. – А то, смотри, не доживи до беды еще. Смотри, как нос-от расквасят, так и от отца-то опять за них достанется, и от учителя тоже достанется, да придешь с подбитым-то глазом из училища, так, пожалуй, и я еще задам припарку. Не связывайся!.. Держи компанию маленькую, а с большими-то не собачься: а то неравен час – они, пожалуй, и голову-то напрочь тебе оторвут! Слышишь, что ли, что я говорю? Я тебе предсказываю: оторвут они тебе голову, беспременно оторвут, – говорила мамынька сокрушительно. – Оторвут… не связывайся!

«Что же это такое? – подумал Вася. – Ведь вон и Оленька Почечкин учится там же в училище, да он ни у кого не оторвал головы и у него никто не оторвал напрочь? Вон ведь и Оленька Почечкин шалит же всегда в училище, да его в три шеи не гонят и ничего этакого с ним не делают? Это, значит, мама только все стращает меня понапрасну, не знаю, зачем?» И потому Вася на всю мамынькину сухую мораль и на все потыкивания в грудь и приглаживания по голове ответил только нетерпеливо: «Ну да ладно, я уж знаю это все!..»

– Ну, то-то «знаю!», смотри у меня! – еще-таки потыкивая в лоб, подтвердила мама.

– Ну-у!.. – ответил окончательно Вася и отвернулся. Вот тем и кончилось подготовление сынка к школе. Да чем же оно могло и кончиться, как не этим? Какое имела понятие о школе Марфа Семеновна? Под словом «школа», она подразумевала только такое место, где прошколивают ребятишек, a под словом «училище», разумела такое