Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин Страница 8

– Мама, а, мама! расскажи-ка о Шеверюшке-то?

– Ну да ведь ты уж знаешь о Шеверюшке-то? – возражала мама ласково: – Сто раз ведь уж слыхал об этом, надоедало ты этакой!..

– Ну да еще расскаж-жи? а? расскажи-и…

– Ну вот: Емельянушка-то Пырочкин взял слепых кутят-то в полу, да и идет по улице да плачет над ними; и Марья-то Александровна смотрит этак в окошко-то да и спрашивает: «Что это ты, – говорит, Емельянушко, плачешь то об чем?» – «Да чего, – говорит, – сударыня, кутяток моих приказала барыня закинуть в овраг, а мне вот жалко-с их оченно-с больно, маленькие, – говорит, – вон, как дети этакие, какие-нибудь». А та, знаешь, всякую животную оченно любит, ну и говорит ему: «ну полно, – говорит, – Емельянушко милый, не плачь, дайка их сюда». А тут отца-то нашего и вскрикнули к себе: «Павел, – говорит, – поди-тка, – говорит, – возьми их от него, да воспитывай хорошенько; смотри-же, говорит, у меня, не бей их – слышишь!» Ну вот и вышло оно, что они этакие балабаны вздрочены отцом то твоим, – настоящие обреутки. А тому гривну дала за них, аль, кажись, и две за пару-то; ну, а Емельянушке это и на-руку, ему ведь только это и нужно было, он уж человек от известно какой, только из-за выпивки и колотится; взял вон пошел в кабачок, да и дернул там за их здоровье. Ну вот и дело с концом, еще песенку попевает, назад-то идучи. Вот так они у вас и остались в ту пору, и теперича вон живут да поживают: Азорка-то вон, старик стал, а Цепляй-то еще молоденький.

Но как Азорка, Шарок, Соколка, волчок, кот Васька, мопсик, – словом, весь дворовый собачий и кошачий мир далеко не удовлетворял пытливости свежего детского взора, а для игры и забавы всего этого было недостаточно, то Вася и стал мало-помалу знакомиться и с прочим его окружающим. Любил он, например, встречать мамину Субботку, идущую важно из стада, как толстая купчиха; ту самую Субботку, о которой завистливая соседка говорила часто маме: «А твоя, брат, Субботка, настоящая король-корова изо всего стада». Любил Вася гладить и глупого теленка, Бунеюшку, привязанного в избе к шайке и до того глупого, что он даже и от молока-то топырился и его не умел порядочно выхлебать. Любил он и гусей-молодцов, и несмотря на то, что боялся грозного их шипенья, все-таки любопытно посматривал на них издали, и когда они, поднявши гордо голову, гоготали во все горло, он с замиранием сердца выговаривал: «Го-го-го! как славно!» За то не любил он кислых индеек, которые все как будто спали ходя, даже синие носы их называл не иначе как соплями, и даже, ходя за ними, передразнивал, говоря: «Тя-тя-тя: чего тебе не тя, – эх, вы кислятина!» Любопытно засматривал он на двух маминых уток, которые переваливались от жиру, как беременные женщины, и даже делал над ними своего рода заключения: «Что это, мама, они, как дураки, ходить-то совсем не умеют? не выучились, что ли? вон как! точно кувыркаются?» – Узнал Вася хорошо и оборванную, хитрую мамину курицу Анну Андревну, узнал ее немочи, бедность, хилость и, сокрушаясь об ней сердечно, всегда отдельно от прочих давал ей от себя крошечки хлебца и творогу, заботливо отгоняя от нее прочих бестий рябушек, которые – и в его то глазах – готовы были бессовестно выхватить у Анны Андревны творог и хлеб не только из-под носу, а прямо выклюнуть из носу. Он знал также с хорошей стороны и всегда хвалил от себя, при случае, горластого маминого петуха Антошку-долговязого, который отличнейшим басом и так весело певал свое: «Кукареку» и так с соседними петухами расправлялся по-свойски, что от них летело решительное клочье, – словом, отчаянный Антошка-долговязый был не только забияка, но и отличнейший дуэлист. За что сама мама наименовала его петухом голландским, а по отчеству величала чуть-по не королем дювгерландским. Он познакомился даже коротко с черным прокурорским козлом Васькой, которого прежде так боялся, как бабы боятся домового, и от которого в первый раз так прыснул с испугу, что спрятался головой маме в подол, между разведенными коленями. Впрочем, Ваську-козла он любил все-таки не так, как мамину козу Машу, которая еще однажды, забравшись за ним в сад к Оленьке Почечкину, так аккуратно обстригла там все верхушки цветов, что оставшиеся бустыли представлялись похожими на стриженые волосы школьника.

Но как и этого широкого знакомства пытливому Васе все-таки было недостаточно, – он еще дальше стал заглядывать на широкий божий мир. Со вниманием стал он рассматривать сизеньких голубчиков, парочкой сидящих на крыше и целомудренно целующихся в весеннее теплое время; в особенности любил он смотреть на них в то время, когда они таскали один другого за нос, за то недолюбливал он черных бестий-галок, которых мама с Ионовной – не знаю за что – называли пустой птицей, а тятя с Анхимычем – знаю почему – величали нахалками и сероглазыми канальями. На прыгунью сороку он смотрел с особенным любопытством, как на редкость, иногда даже покрикивал: «Эй, сорока-белобока!» – и почти всегда, складывая вместе ножонки, пробовал сам прыгнуть сорокой. Равнодушнее всего смотрел он на карканье глупой вороны, никогда не вытягивал шеи из подражания оной, никогда не глотал так воздух, как глотает та при своем карканье и даже никогда не пробовал по-вороньи почистить свой нос об мерзлую кочку, несмотря на то, что в это время нос и очень нужно было чистить. Впрочем, в последнем отношении не только советы, и даже самые приказания и угрозы мамы нисколько не действовали на Васю. Васе решительно некогда было заняться чисткою своего носа: его более занимали резвые прыгунчики-воробышки, особенно когда они, перед теплом прыгали на одной розовой маленькой ножке, а другую поджимали под себя от лютого морозу, все-таки весело выговаривая «чуть жив!» Вася даже неутомимо следовал за ними под сараи и там подробно рассматривал, как грели они розовые ноженки свои, зарывая их в кучи теплого, парного навоза. Вися даже неустрашимо заглядывал за ними и в колодцы, и там зорко высматривал, как цепко сидели они на срубе, как заботливо спасали маленькую жизнь свою от жестокой русской зимы. С наслаждением следил Вася полет резвой ласточки-касаточки, скользящей, как молния, по земле пред грозою; он часто