Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин Страница 74

Великий Учитель сказал: «А бремя мое легко есть». Кажется, ведь все мы верим в Великого Учителя, все чувствуем сердцем, как глубоко ложатся в душе нашей его высоко-знаменательные глаголы, а на деле выходит противное. На деле все мы спотыкаемся под нашим легким бременем; а со многими случается и так, что они, упавши, уже вовсе не поднимаются никогда! Что же это такое значит?.. Что же это значит, что я спотыкаюсь в то время, когда сердце мое, голосом самого Великого Учителя, засвидетельствует мне, что бремя мое действительно легко есть?

Друг мой, читатель! это значит только то, что мы уже нисколько не обращаем внимания на то, что наша дорога житейская есть путина великая… Это значит, что мы начинаем искать пути истинного только тогда, когда уже устаем шататься по перепутьям и ложным дорогам; это значит, что мы только при конце нашей жизни, от могильного кургана оглядываемся назад и видим, сколько мы исколесили, прежде нежели напали на дорогу торную, как будто похожую на настоящую… Это наконец значит то, что вначале по самонадеянности и гордости спросить нам не хотелось, а сами, по неведению и неопытности, истинного пути не нашли!

В этом отношении был высоко-счастлив человек древний, потому что на распутье его встал Христос, и этот Великий Учитель сам указал ему истинную дорогу жизни. В этом же отношении глубоко-несчастлив человек новый, потому что на его беспутье Христос не явится вторично, и этот Великий Учитель своим примером уже не укажет ему истинного пути!

Что же остается нам делать? Самим искать этого истинного пути. Искать, потому что сам Христос сказал: «Ищите и обрящете». Искать его как в живо-мертвой, безответной букве святого писания, так и еще больше – в живых образах вас окружающих людей. Искать его и в сих последних, потому что жизнь всякого человека есть живая книга, говорящая о заблуждениях и поведении того же человека. И эта живая книга, прочитанная нами со вниманием, может служить нам назидательною проповедью, какой не найдем мы, пожалуй, и в мертвой книге летописей мира сего.

Вот с какою целью хотелось бы и мне начертать перед тобою, мой читатель, образ, глубоко лежащий в моем сердце, образ моего ничтожного и бедного Васи, образ живенького человечка, проходящий перед тобою от дня его рождения до гробовой доски. Пусть в нем не будет тех доблестных деяний, какие представит вам бытописатель нового совершенного человека; за то его заблуждения и пороки, осмеянные мною горько и оплаканные мною безутешно, могут служить и моим и твоим детям, как живой пример заблуждения и порока, служат в поучение человеку современному, жадно ищущему познания и истины, и сильно стремящемуся к разрешению вопроса: «Что такое истинная жизнь человека на земле?» Вот с какою целью хотелось бы мне начертать перед тобою, мой читатель, образ, глубоко лежащий в моем сердце, образ моего бедного и ничтожного Васи!

С этой точки зрения я так мелочно и крайне подробно обрисовал перед тобой первоначальные элементы, или, говоря языком русским, зародыши начал, из которых впоследствии возросла нравственная жизнь моего… не знаю даже, как назвать тебе его? героя – не героя, а просто – «простого русского человека». Знаю, как скучно тебе, нетерпеливому, читать историю глупых ребяческих игр и глупого его неразумия, скучно тебе, образованному, видеть перед собою крепостных рабов. Знаю, как досадно тебе, благородному, что автор торжественно ведет тебя в людскую и баню, и показывает тебе так нагло самые грязные – а может быть и отвратительные сцены, начиная с рождения ребенка; знаю, наконец, каким негодованием отзовешься ты обо мне, если я чистосердечно сознаюсь, что эти сцены, как сцены русские, родные мне по душе, написаны мною с любовью и горячо, знаю я, наконец, по опыту, с каким глубоким презрением отзываешься ты об этом народе. И конечно, если б я был автор модный, пишущий собственно с целью подслужиться под твое высокоблагородное внимание, то, само собою разумеется, я все это очеркнул бы слегка, по-французски. Я сказал бы тогда не более того, что вот дворовый мальчишка Васька родился, как родятся утята и поросята; начал ходить и говорить, потому что обезьяны и попугаи переимчивы; любил животных, потому что ничем от них не отличался сам, любил учителей своих за то, что они отпускали его рано из училища-острога и играли с ним в козны и носки; любил своего питерского дяденьку, и конечно не сердцем, а более глазами и детским любопытством; любил Ионовну, потому что старая дрянь Ионовна была сама настоящий ребенок; любил маму, потому что это естественный закон природы – и зверенок любит свою мать; любил наконец тятю, собственно потому, что тот ласкал и баловал его, таскал ему всякую дрянь с базару и водил его самого смотреть всякую дрянь на базар. Вот и все его духовные отношения и связи! Точно так же коротко и ясно можно было очеркнуть и все его общественно-лакейские и задворно-кучерские отношения. Дворовый мальчишка Васька лез везде, как ребенок, по глупости и любопытству: прогонят – отойдет, позовут – прибежит, толкнут в шею – поморщится, дадут что-нибудь съесть – съест; словом: ни привета, ни ответа, ни нежной любви, которую между этими одеревеневшими околотнями напрасно было бы и подозревать. К этому можно прибавить, что душевные его отношения к товарищам и сверстникам были еще беспорядочнее и бестолковее: он, например, раза по два на дню приходил с ревом к маме отжаловаться на то, что его поколотил Ванька-рыжий, или Матюшка-разбойник опачкал голову тем, чего Вася в слезах не мог уж и выговорить, – и через час же видели его опять обнявшись и с Матюшкой и Ванькой, и даже с Акулькой… В таких же точно дружественно-кулачных отношениях был он и с Оленькой Почечкиным: и с тем, если утром была потасовка, то вечером обыкновенно видели их, рядом висящими, на яблоне, акации, или на таком, наконец, вязу, с которого можно было даже видеть, как с соседнего двора, через улицу, отец Васи идет с прутом. И если не был он в этих кулачно-фонарных связях с детьми немца Богдана Иваныча, столяра, так это собственно только потому, что дети Богдана Иваныча в этом отношении были истинные непереродившиеся немцы: от колотушек и ставления фонарей отнекивались, – разумно убеждая Васю, что это скверно, – а если эта политическая, увертливая система не помогала, и Вася, как рассвирепевший русский человек, все-таки гнался за немцами вдогонку, то немцы необычайно быстро убегали домой и тотчас прятались от опасности в канаву, на чердак