В стране уходящего детства - Алексей Санаев Страница 40

– Это что такое? – очень спокойно поинтересовался Пал Андреич, заявившись в класс к концу урока и увидев царивший в нём разор. – Где жесть, на?

Мы переглянулись.

– Пал-Андреич, тут это… – жалобно начал Чельцов. – Мы сидели спокойно, делали шкатулки, вот! – Он продемонстрировал бесформенный кусок согнутой жести, свидетельствующий о полном поражении в борьбе с собственной криворукостью. – И вдруг набежали эти… ну…

– …Старшеклассники! – подхватил я. – То ли из девятого, то ли из десятого класса, здоровые лбы!

– Да! – вступил Рудаков. – Они силой отобрали у нас ножницы и искромсали всю жесть, наделали каких-то непонятных звёздочек, а потом утыкали ими плакаты про технику этой…

– Б-б-безопасности! – крикнул Сафроненко.

– Вот же яп-понский бог, – озабоченно заикнулся Пал Андреич, оглядывая опустошённую мастерскую. – А куда делись эти старшеклассники, на?

– Удрали! – очень правдоподобно констатировал Чельцов. – Вот только что, за пять минут до вашего прихода, Пал Андреич. Мы их пытались остановить, но их было больше!

Пал-Андреич отнёсся к произошедшей катастрофе стоически. Как всегда в конце урока, он уселся за свой верстак на возвышении, взял классный журнал и потребовал предъявить результат нашей работы. Всякий, кто представил ему хотя бы слабое подобие жестяной шкатулки, мог рассчитывать на пятёрку по труду. Нам с Чельцовым повезло – мы захватили те самые образцы, которые Пал Андреич сделал для нас в начале урока, и выдали их за свои собственные разработки, получив по пятёрке. Остальные тоже что-то смогли предъявить, и Пал-Андреичу было лень разбираться в том, что он видит перед собой.

Меньше всех повезло Гуцулу. Мало того что в тот день была его очередь убираться в мастерской после урока, что требовало немалых усилий, так ещё и шкатулка у него получилась просто пугающей, так что Пал Андреич даже слегка отшатнулся.

– Четыре, Гуцул, – произнёс он совершенно буднично, не подозревая, какую душевную травму наносит сейчас прилежному Гуцулу.

Глаза Гуцула заволокли слёзы. Некоторое время он не мог даже говорить, и мы все притихли, ожидая стихийного бедствия. Гуцул был импульсивен и несдержан, когда речь шла об оценках.

– Как четыре?? Всем пять, а мне четыре?! Почему?? – еле вымолвил он плачущим голосом.

– По труду, – флегматично отреагировал Пал-Андреич, не поднимая очков от журнала.

– За что??

– За поведение.

– Это как???

– Каком кверху, на. – Пал-Андреич блистал в своём репертуаре и не чувствовал приближения бури.

Гуцул развернулся, в слезах швырнул на кафельный пол портфель, туда же с грохотом отправил свою шкатулку и с громким воплем ринулся из класса.

Только тут Пал Андреич удосужился обратить внимание на происходящее. Он медленно поднял глаза от заполнения журнала (очки продолжали смотреть вниз на стол) и спокойным голосом произнёс вслед своему рыдающему ученику:

– Гуцул! А кто убираться будет?

Гуцул, который к тому моменту был уже на лестнице, услышав такое, немедленно ворвался обратно в класс, схватил с пола свой портфель и, снова выбегая из мастерской, выпалил Пал Андреичу свой ответ:

– ТЫ, НА!

В тот день в мастерской, видимо, действительно убирался сам Пал Андреич.

* * *

Детективная история, которую я хотел бы поведать в этой главе, свалилась на нас неожиданно. Если честно, на нас всё и всегда, включая зиму, контрольные работы и конец четверти, сваливалось неожиданно, но эта история произошла просто-таки даже внезапно.

На перемене после урока истории мы с Сафриком слегка повздорили из-за линейки. Он счёл, что линейка, лежащая в моём пенале, была ранее украдена у него, и попытался у меня её изъять. Я предложил ему доказать свои права собственности: пусть опишет свою линейку – например, то, что на ней нарисовано (а нарисованы там были ручкой какие-то коты). Но так как Сафроненко, по его словам, сам спёр эту линейку ранее у Колпаковой, то ничего он доказать не смог. Поэтому линейку я у него вновь отобрал, а когда отвернулся, то получил по голове мощный удар учебником древней истории.

И в этот самый момент из этого самого учебника вылетела и упала на пол рядом со мной какая-то записка. Бой немедленно прекратился: интересно стало всем. Сафроненко куда-то удрал, чтобы я не успел дать ему сдачи, а Чельцов быстро подобрал записку, развернул её, и мы с удивлением увидели там весьма аляповато нарисованную ручкой фигуру человечка в очках с портфелем и подпись под ней:

Это Санаев, твои будущий любовник.

На обратной стороне было приписано другим почерком:

Может быть.

Последующих уроков в тот день для нас не существовало. Нас полностью поглотила история с загадочной запиской, написанной неизвестно кому и содержавшей не менее загадочный ответ опять-таки неизвестно от кого.

После уроков мы отправились на трамвайные пути. Чельцов давно обещал продемонстрировать, как может согнуть руками пятикопеечную монету, но я ему, разумеется, ни шиша не верил. Говорить-то он, как известно, мастер. Пятак у меня с собой был, и я предложил ему сейчас же доказать свои необычайные способности. Но он зачем-то повёл меня к трамвайным рельсам, и тут я понял суть его трюка. Пятак будет положен на рельсы, по нему проедет трамвай, и в расплющенном состоянии его можно будет попытаться согнуть. Подкладывать монетки на рельсы мы практиковали нередко, но обычно это была копейка или две. Таких больших денег, как целый пятачок, было жалко, и с ними нам экспериментировать ещё не приходилось.

– Записка явно написана Мышкиной – ведь они с Яндугановой сидят прямо перед ним, – уверенно заявил Чельцов, пока мы сидели на корточках возле рельсов в ожидании трамвая. – Ответ «Может быть» написала либо сама Мышкина, либо кто-нибудь из её гадских подруг, чтобы заронить в мою душу неоправданную ревность.

– Совершенно неоправданную, Чельцов, – горячо откликнулся я. – Твоя Мышкина не в моём вкусе.

– А может быть, ты в её вкусе? – неуверенно проворчал он.

– Не может быть.

На эту тему я не беспокоился. Мышкина действительно однажды пригласила меня в кино – весьма неожиданно для меня самого. Мне было так интересно, чего она хочет, что я согласился, хотя и не следовало. Потому что, разумеется, она