В стране уходящего детства - Алексей Санаев Страница 33

Всё это было не то.

– Эврика! – наконец осенило меня. – Мы напишем ей письмо!

Этот элементарный путь мы почему-то сначала игнорировали, но ведь действительно – как просто! Мышкина заполучит незнакомого друга по переписке, который где-то увидел её – да хоть в очереди на кассу в универсаме, – был очарован её красотой и хотел бы познакомиться с ней поближе. Живёт он в другом городе, поэтому звонить ей не может, очень дорого ему. Зато он может приехать, если вдруг Настя, королева его сердца, согласится с ним встретиться.

Тут уже снова пришла очередь Чельцова восхищаться моей гениальностью. Но я сказал:

– Ни слова больше! – И с этими словами вырвал из своей тетради по математике листок и решительно взял ручку.

* * *

Если не свой голос мы изобразить не сумели, то не свой почерк мы осилили блестяще. Я от рождения левша, поэтому легко могу писать обеими руками, и почерки получаются очень разными. Конечно, идеальной каллиграфии у меня не вышло, все буквы шли слегка вкривь и вкось, как у собаки с удалённым мозжечком, которую мы видели в учебнике на биологии. Но зато неказистую форму полностью затмевало абсолютно гениальное содержание.

Мы написали так:

Дорогая Незнакомка!

Я долго не решался написать эти волнительные строки. Но решился! Увидев тебя в прошлый вторник на трамвайных путях возле Мартеновской улицы, я остановился как вкопанный и долго стоял, чуть не попав под 37-и трамваи, – так был я поражён твоею красотою! Потом я побежал за тобою и шёл по твоим следам до самой двери твоего подъезда, так и не решившись подойти. Я побежал по лестнице вверх и обогнал лифт, в котором ты ехала, так я узнал номер твоей прекрасной квартиры. Теперь я не могу ни спать, ни есть, а думаю только о тебе!

Зовут меня Фаддеи,

(Чельцов долго сопротивлялся и говорил, что с Фаддеем она встречаться точно не будет, но я сказал, что мы не должны облегчать ей задачу: влюбиться в Стаса, Вована там или Дрона может каждый дурак, а ты попробуй завоюй сердце девочки, будучи Фаддеем.)

и живу я далеко. В твои прекрасный город Москву я приезжал с родителями на закупку продуктов, ибо у нас в колхозе свирепый дефицит масла, соли и творожных кексов с изюмом,

(На этих словах мы откусили по куску кекса и продолжили.)

а также сигарет. Сам я не курю, но курит мои дедушка Хамид.

(Хамида по настоянию Чельцова пришлось вычеркнуть.)

Скоро, через пару недель, я вновь приеду в Москву за ливерною колбасою и буду чрезвычайно рад, если мы станем с тобою друзьями. Это теперь моя мечта и цель в жизни! Я не требую ответа немедленно. Если только ты позволишь мне присылать тебе весточки, напиши на листке своею рукою имя и положи его в четверг вечером в своём подъезде в почтовый ящик квартиры 184, на котором сломан замок. Мои московский друг будет проходить там завтра и заберёт его. Так я узнаю, что ты не против нашего знакомства. Жди моих новых писем в своём почтовом ящике. Я больше ничего не прошу у тебя, только разреши тебе писать, чтобы восторгаться твоею красотою!

– Слушай, ну уже ведь было про «твоею красотою»! – зашипел Чельцов. – И вообще, зачем это «ю» постоянно в конце? «Колбасою, красотою»…

– Ты ничего не понимаешь, Чельцов, – ответил я. – Он пишет старинным языком девятнадцатого века. Он романтик потому что. Он, в отличие от тебя, охвачен чувствами и по-другому писать не может, только вот такою дурацкою манерою.

Твой Фаддей – подписали мы письмо романтика прошлого века, положили в конверт и сверху крупными буквами изобразили адрес Мышкиной, её фамилию и имя (чтобы родители не вздумали вскрыть). В качестве обратного адреса мы изобразили самое глупое, что только смогли придумать:

345600, Казахская ССР, Гурьевская область, совхоз «Заветы Виссарионыча», Элеоноренко Ф. Ф.

Чельцову я объяснил, что если на свете есть «Заветы Ильича», то чем Сталин хуже Ленина? Вот пусть будут где-то и «Заветы Виссарионыча».

Дело было практически сделано. Оставалось самое сложное: подбросить письмо в почтовый ящик Мышкиной так, чтобы нас никто не увидел. К сожалению, в её подъезде мы были печально известны практически всем, начиная с её соседа Дачкина, и сказать, что нас там любили или желали видеть, было бы некоторым приукрашиванием действительности. Могли запросто начать голосить и уж точно рассказали бы потом Мышкиной о нашем появлении. Поэтому приходилось действовать тайно.

К счастью, на дворе стоял лютый январь, темнело рано, а в темноте прокрасться в подъезд к почтовому ящику представлялось нам делом плёвым. И всё же надо было принять меры предосторожности.

Я, например, вместо своей светло-голубой пихоры надел чёрное пальто своей сестры из кожзаменителя, в котором, как мне казалось, я буду совершенно сливаться с темнотой. Мы также разыскали мою детскую шапку с помпоном и прорезали в ней отверстия для глаз: когда Чельцов натянул её на лицо и скрыл таким образом свои светлые кудри, он действительно стал неузнаваемым в самом пугающем смысле слова.

Ехать в 77-м троллейбусе в таком виде мы не рискнули, но как только вышли из него в прямой видимости от дома Мышкиной, Лёха натянул свою устрашающую балаклаву, и инкогнито нам теперь было гарантировано.

Для верности мы не стали открыто входить в её седьмой подъезд. Да ну ещё, увидит кто-нибудь, народ как раз возвращался с работы. Поэтому мы отправились в соседний шестой, поднялись на лифте на последний этаж, оттуда выбрались на крышу, короткими перебежками добрались до чердака седьмого, откуда по лестнице осторожно спустились вниз, прислушиваясь к каждому шороху. В мышкинской квартире было тихо. На четвёртом этаже мимо нас проехал лифт. Выждав для верности ещё минут пять, мы неслышно сошли вниз, опустили письмо в почтовый ящик 197-й квартиры и, заслышав возле подъезда чьи-то шаги, отчаянно рванули обратно тем же путём – на крышу.

Мы закрыли за собой тяжёлую чердачную дверь и сели отдышаться, свесив ноги вниз в тёмную зимнюю пустоту. У нас обоих захватывало дух от бесконечного – во все стороны – вида ночной Москвы