Русские заветные сказки - Александр Николаевич Афанасьев Страница 26

– Вот видишь, а ты всякому веришь! – сказала купчиха и с того времени стала жить с приказчиком без всякого страху.

Комментарии

1. Лиса и заяц

Сказка начинается с того, что «пришла весна, разыгралась у зайца кровь». Как и в ритуале, воспроизведением которого зачастую и выступает сказка, в ней всё неслучайно и каждый элемент несёт свой сакральный смысл. Весна – синоним пробуждения, время весеннего равноденствия, которое у многих культур отождествляется с обновлением годового цикла[33]. В Древней Руси, как, впрочем, и в большинстве древних мировых культур, Новый год праздновали в период, приходящийся на март. И античные Элевсинские мистерии отмечали на стыке февраля и марта (как нашу Масленицу или европейский, а после и южноамериканский карнавал). Центром мистерий был город Элевсин вблизи Афин. Мистерии воспроизводили миф о похищенной Аидом Персефоне, которую вызволяла из подземного мира её мать, богиня плодородия Деметра. Эти таинства были спектакулярным воплощением повторяющегося природного цикла – с её зимним «умиранием» и последующим возрождением.

Древние римляне тоже отмечали Новый год с приходом весны – в марте, до тех пор, пока римский император Гай Юлий Цезарь не начал реформу календаря в 46 год до н. э.

Древние египтяне из года в год наблюдали живописный процесс опустошения земли и последующего её возрождения. Умирание упавшего в почву зерна и прорастание из него новой жизни. Они тоже воспроизвели это в своей мифологии, отголоски которой мы и сегодня продолжаем наблюдать в художественной и повседневной жизни. Поэтому-то и все мировые монорелигии родом оттуда – из понятия о вечном цикле жизни и смерти. Как и традиции отмечать наиболее значимые праздники – Пасху, Рождество и Новый год. Вспомните их символы: яйцо, зерно, как пример объединённых начала и конца. Весной отмечается самый древний в мире из празднуемых по сей день праздник – Навруз (в переводе с персидского «новый день»). Ассирийцы тоже празднуют его – только первого апреля. У них он называется Хаб-Нисан и связан с конкретной датой, потому что этот народ уже две тысячи лет разбредается по планете, не имея своего официального государства, а значит, и привязки к «плавающему» лунному календарю.

В общем, мотив умирания и воскрешения метафорически воспроизводится в природе с приходом весны. И именно поэтому в нашей сказке заяц весной оживает, у него играет кровь, и он отправляется по лесу в поисках способа унять свои плотские заячьи страсти.

Эта сказка из цикла историй, где главные герои – животные. Вспомните, как много мы знаем сказок со всего мира, где звери – полноправные и полноценные герои повествований! Нас совершенно не смущает череда несовместимых, невозможных, нереальных деталей, элементов таких сказок. Животные в них находятся бок о бок с людьми, на равных взаимодействуя с ними, как будто это в порядке вещей. Или между собой они разговаривают, ведут жизнь, подобную человеческой, со всеми бытовыми, личными, или даже, как в случае с заветными сказками, интимными подробностями.

Это – далёкий привет от первобытного мировоззрения нашего древнего предка. Когда он воспринимал мир единым живым организмом, где в безграничном взаимодействии сосуществует живое и неживое, зримое и незримое. В его фантастическом, волшебном представлении одушевлены и люди, и звери, и растительный мир. Обращаться можно и нужно не только друг к другу, но и к духам предков, к стихиям, к деревьям, к животным. Многих из которых он отождествлял со своими первопредками, понимая их как тотем.

Тотемизм[34] – одна из основных форм традиционных (первобытных) верований. Он основан на представлении о родстве между определённой социальной общностью (обычно родом) и тотемом – мифическим предком. Тотем считался старшим родственником, от которого магическим образом зависели жизнь и благосостояние рода в целом и каждого родственника в отдельности. Как правило, членам общности, носящей имя тотема, запрещалось (кроме ритуалов) его убивать и употреблять в пищу. О том, насколько ближе тотемизм оказывается к нашей современности, чем мы думаем, говорит существование фамилий, производных от названий животных и птиц; гербов и логотипов, содержащих их изображения. Они напрямую из глубокой древности напоминают нам о значении, символизме и аллегориях, связанных с теми или иными представителями животного мира. Так, заяц мог быть символом вожделения, но позднее, при христианстве, выступал аллегорией верующего, ищущего прибежища во Христе. Например, способность зайца лучше бежать в гору, чем с горы, использовалась как наставительный призыв следовать тому же принципу на пути веры и добродетели. В фольклоре, анекдотах, шутках часто проявляется любовно-брачная символика зайца. Кстати, отсюда и образ пасхального зайца как плодородного, дарующего (буквально – пасхальные яйца, символ возрождения) начала. В сатирических сказках Салтыкова-Щедрина заяц выступает персонажем, который служит идеологической дидактике. В зайцах персонифицируются обыватели, которые выдают собственную трусость перед властью за благородство («Самоотверженный заяц») или за рассудительное смирение («Здравомыслящий заяц»).

Итак, завязка как будто обычная: трусоватый, но сластолюбивый зайка приходит к лисе. Лиса в литературе часто выступает аллегорией хитрости, лести, обмана. Взгляните, как схоже восприятие лисы в культурах, разбросанных по всему миру: в скандинавской мифологии лиса часто сопровождает бога Локи, чей характер схож с повадками животного. Он отличается острым умом, хитростью, склонностью к обману и коварству. В Японии лисица кицунэ считается духом дождя и символом долголетия. Согласно преданиям, эти животные обладают мудростью, магическими способностями и могут жить сотни лет. В китайских и корейских легендах лисы могут превращаться в прекрасных девушек, чтобы соблазнять людей и питаться их жизненной энергией. В древнерусской мифологии Лиса Патрикеевна – традиционно плутовка. Кстати, у лисы отчество Патрикеевна, потому что оно произошло от имени литовского князя Патрикея Наримунтовича, известного своей хитростью. В конце XIV века он был назначен наместником в Новгороде, где сеял раздор и поощрял разбойников. Его неблаговидные действия сделали имя Патрикей нарицательным для коварного человека, а его образ слился с лисой в сказках, закрепив это отчество как символ хитрости. Неудивительно, что в заветной сказке это качество оборачивается её соблазнительностью, манкостью, способностью завлечь во что-то гибельное.

Заяц пришёл к домику лисы, в котором её дети научены никому не открывать. Здесь нас ждут сразу несколько архетипических деталей: про свой дом и чужое внешнее пространство, про опасность и вражеский образ всего, что таится за пределами своего. Запрет детям родителями, разумеется, родом из архаики, когда покидание младшими сородичами пещеры, землянки или вообще племени или деревни означало верную гибель. И в сказках именно поэтому нарушение запрета вызывает, иногда с молниеносной неожиданностью, какое-нибудь страшное несчастье: непослушных царевен, вышедших в сад погулять, уносит змей; непослушных детей, ушедших к пруду, околдовывает ведьма – и вот они уже плавают белыми уточками. Вот и лисятам запретили кому бы то ни было открывать дверь, как и говорить, что дома есть мама. А ещё в нашей сказке особым архетипом «чужого» пространства является лес, из которого приходит заяц и в котором нас ждёт развязка сюжета.

Итак, мама озвучивает детям запрет, который им нельзя нарушать. Но в нашей порочной сказке всё иначе. Лиса-то сама никуда не ушла, она притаилась, задумав, согласно своей плутовской натуре, хитрую уловку. Пуант открывается в неожиданной эротической равязке: только что всё развивалось как нельзя более привычно, лиса собралась обхитрить скромного заюшку, как будто мы читаем иную версию «Теремка». И вот – они уже меняются местами. Выбегают в лес, свою естественную среду. Анекдотически и гротескно лиса из хищницы оборачивается жертвой, зато уже заяц на коне. Ну, может, не на коне, но то, что верхом – это уж точно.

Торжество весеннего плодородия, древний и инстинктивный, как сама жизнь, акт соития совершается зайцем с лисой, затем самец, поборовший самку в этом плотском поединке, исчезает.

Перед нами новый сюжетный виток – ирония над сакральным – над монахом, представителем духовенства. Вспомним христианскую трактовку образа зайца – «аллегорию ищущего во Христе», кроткого и смиренного. В нашей же сатирической, высмеивающей, скабрёзной